НОУ ВПО «Институт управления» (г. Архангельск)

Ивановский филиал

 

 

 

 

 

 

 

А. А. ФЕДОТОВ

 

 

 

 

 

РУССКАЯ ПРАВОСЛАВНАЯ ЦЕРКОВЬ

В 1943–2000 ГГ.:

ВНУТРИЦЕРКОВНАЯ ЖИЗНЬ,

ВЗАИМООТНОШЕНИЯ

С ГОСУДАРСТВОМ И ОБЩЕСТВОМ

(по материалам Центральной России)

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Иваново

2009

 

ББК 63(3)2

    Ф34

 

Федотов, А. А.

Русская Православная Церковь в 1943–2000 гг.: внутрицерковная жизнь, взаимоотношения с государством и обществом (по материалам Центральной России). – Иваново, 2009. – 402 с.

 

Монография является публикацией диссертации на соискание ученой степени доктора исторических наук профессора Ивановского филиала Института управления Федотова Алексея Александровича. Защита диссертации прошла в Ивановском государственном университете 24 апреля 2009 года.

Печатается по решению редакционно-издательского совета Института управления в авторской редакции.

 

 

 

 

Научный редактор:

 

доктор исторических наук, профессор Н. Р. Коровин

 

 

Рецензенты:

 

доктор исторических наук, профессор А. М. Белов (Кострома)

доктор исторических наук, профессор А. Д. Егоров (Иваново)

доктор исторических наук, профессор Т. Г. Леонтьева (Тверь)

 

 

 

 

 

ISBN 978-5-8382-0438-7

© Федотов А. А., 2009

© НОУ ВПО «Институт управления» (г. Архангельск), 2009


ОГЛАВЛЕНИЕ

 

 

Введение ……………………………………………………………

 

I Глава. ИСТОРИОГРАФИЯ, МЕТОДОЛОГИЯ

И ИСТОЧНИКИ ПО ИСТОРИИ РУССКОЙ

ПРАВОСЛАВНОЙ ЦЕРКВИ В 1943–2000 гг.  …………………

 

§1. Историография проблемы ………………………………...

§2. Методологический аспект изучения истории Русской Православной Церкви в 1943–2000 гг. …………………………….

§3. Характеристика источников  ……………………………..

 

II Глава. ОТНОШЕНИЯ СОВЕТСКОГО ГОСУДАРСТВА

И РУССКОЙ ПРАВОСЛАВНОЙ ЦЕРКВИ В 1943–1958 гг. ....

 

§1. Положение Русской Православной Церкви к 1943 году

§2. Церковно-государственные отношения в 1943–1958 гг., их динамика, общая характеристика ………………………………

§3. Особенности развития внутрицерковной жизни в 1943–1958 гг.  ………………………………………………………………

 

III Глава. ГОНЕНИЯ НА ЦЕРКОВЬ В СССР

В 1958–1964 гг.: РОЛЬ ГОСУДАРСТВА И ОБЩЕСТВА …….

 

§1. Усиление антицерковной политики Советского государства в 1958–1961 гг.  ………………………………………………

§2. Реформа приходского управления. Закрытие храмов, как одно из важнейших направлений хрущевской антицерковной политики  ……………………………………………………………

§3. Общественная реакция на антицерковную компанию в России 1958–1964 гг. Жизнь православного духовенства в этот период  ……………………………………………………………….

 

IV Глава. ОТРАЖЕНИЕ АТЕИСТИЧЕСКОЙ ПОЛИТИКИ СОВЕТСКОГО ГОСУДАРСТВА НА ВНУТРИЦЕРКОВНОЙ ЖИЗНИ И РЕАКЦИЯ СОВЕТСКОГО ОБЩЕСТВА НА ГОСУДАРСТВЕННЫЙ АТЕИЗМ В 1964–1990 гг.  ……………….

 

§1. Влияние государственного атеизма на внутрицерковную жизнь 1964–1988 гг.  ………………………………………………...

§2. Русская Православная Церковь и религиозные диссиденты в 60–80-е годы ХХ века  ……………………………………

§3. Поместный Собор Русской Православной Церкви 1988 года и его роль в изменениях во внутрицерковной жизни  ………

§4. Общественное сопротивление в России советской атеистической политике  ……………………………………………….

 

V Глава. РУССКАЯ ПРАВОСЛАВНАЯ ЦЕРКОВЬ

В ПОСТСОВЕТСКОЙ РОССИИ  ………………………………

 

§1. Возрождение монастырей, приходов и религиозного образования, социального служения Церкви  ………………………

§2. Церковно-государственные отношения в условиях постсоветской России  ………………………………………………….

§3. Постсоветское общество в России и Русская Православная Церковь  …………………………………………………………

§4. Архиерейский Собор Русской Православной Церкви 2000 года – важнейший этап истории Российского Православия 

 

VI Глава. ПРОБЛЕМЫ ДУХОВНОГО ОБРАЗОВАНИЯ

В РОССИИ В 1943–2000 гг.  ……………………………………..

 

§1. Духовное образование в 1943–1988 годах  ………………

§2. Духовное образование в России в 1988–2000 гг.  ……….

§3. Особенности становление некоторых московских и провинциальных Российских духовных учебных заведений в 1990–2003 годах  ………………………………………………………….

 

Заключение  ……………………………………………………….

 

Список использованных источников и литературы  …………

 

Приложения  ………………………………………………………

 

5

 

 

 

13

 

13

 

29

32

 

 

44

 

44

 

55

 

71

 

 

84

 

 

84

 

 

98

 

 

113

 

 

 

 

124

 

 

124

 

147

 

152

 

159

 

 

170

 

 

170

 

192

 

206

 

219

 

 

231

 

231

242

 

 

253

 

263

 

270

 

295

 

 

 


ВВЕДЕНИЕ

 

Современное Российское общество вступило в стадию реформирования своих структур и институтов. Это находит отражение, как в социально-экономической, так и в духовной сферах жизни. Идет сложный и достаточно противоречивый процесс формирования Российского государства на новых принципах. Одним из основных объектов таких преобразований является  сам человек, его материальное благосостояние и духовная культура. Без человека невозможно ни одно преобразование в стране.

Исторический опыт свидетельствует, что Русская Православная Церковь всегда была вместе с российским народом. Государственно-церковные отношения в исторической ретроспективе не всегда были однозначны; русская история знает многочисленные примеры грубого вмешательства государства в сугубо церковные дела, но знает и примеры активного участия в управлении государством церковных деятелей (например, Патриархи Филарет и Никон). Можно привести и примеры того, как священнослужители занимались несвойственной их сану государственной работой (например, епископ Феофан (Прокопович.))

Непростыми были в России и церковно-общественные отношения. Отторжение многих представителей образованного общества от традиционных ценностей православия во многом предопределило создание революционной ситуации к началу ХХ века.

ХХ век не был здесь исключением. Большое значение имеет изучение истории Русской Православной Церкви в 1943–2000 гг.: внутрицерковной жизни и взаимоотношений с государством и обществом. История церковно-государственных отношений в I половине ХХ века уже достаточно хорошо изучена в данном плане.

Актуальность темы исследования обусловлена всё возрастающей ролью, которую Русская Православная Церковь сегодня играет в Российском государстве и обществе, испытывающих острую потребность в укреплении своих духовно-нравственных основ. Церковь в той или иной форме все больше соприкасается с самыми разными сферами государственной и общественной жизни. Помимо собственно богослужебной деятельности и восстановления монастырей и храмов, Русская Православная Церковь ведет активную образовательную, социальную, издательскую, научную деятельность, в той или иной степени взаимодействует практически со всеми слоями российского общества. Это обуславливает  необходимость в исследованиях новейшей истории Русской Православной Церкви. Такое изучение имеет большую научную и практическую значимость не только для Церкви, но и для государства и общества.

Несмотря на то, что в последние годы заметно растет количество исследований, посвящённых истории Русской Православной Церкви в ХХ веке, период 1943–2000 гг. продолжает оставаться недостаточно изученным. Кроме того, многие исследователи уделяют свое внимание либо только государственно-церковным отношениям на федеральном уровне, либо ограничивают свои исследования одной-тремя епархиями. Практически не изучаются проблемы внутрицерковной жизни в научном плане. Требует своей постановки в историческом плане и проблема церковно-общественных отношений.

Рассмотрение в исследовании проблемы на материалах именно Центральной России позволяет правильнее оценивать то положение Церкви, которое сложилась в России к 2000 году. Центральная Россия – особое место, которое наиболее полно отражает общую сущность изучаемой проблемы. Этот регион позволяет на примере сравнительно небольшого географически объекта исследования показать практически все основные аспекты процессов, происходивших на территории государства в целом. При этом необходимо учитывать, что государство и Церковь в определенном смысле являются общественными институтами и как таковые они неотделимы от жизни общества. Всякая попытка разделять их и общество будет искусственной. В то же время жизнь гражданского общества многомернее и сложнее государственных или церковных рамок, она имеет свои проявления, которые могут пересекаться и с церковной жизнью, будучи при этом за пределами Церкви. В этой связи важным представляется комплексное исследование, посвящённое истории Русской Православной Церкви в 1943–2000 гг., освещающее одновременно внутрицерковную жизнь, взаимоотношения с государством и обществом.

Россия ныне выходит из глубокого кризиса, который поразил не только социально-экономическую сферу, управленческий аппарат, военно-промышленный комплекс, но, в первую очередь, нравственную сферу человеческой жизни. Десять лет экспериментов были достаточным сроком, чтобы люди успели потерять веру в успех каких-либо реформ. Как отмечал в 2006 году в своем послании Федеральному Собранию Президент Российской Федерации В.В. Путин, «с переменами начала 90-х были связаны большие надежды миллионов людей, однако ни власть, ни бизнес не оправдали этих надежд. Более того, многие представители этих сообществ, пренебрегали нормами закона и нравственности, перешли к беспрецедентному в истории нашей страны личному обогащению за счет большинства граждан».[1] Начинали постепенно исчезать понятия святости брака, патриотизма, любви к Родине. Выходить из этого состояния, на наш взгляд, целесообразно при поддержке Русской Православной Церкви, которая помогла нашему народу пережить татаро-монгольское иго, Смутное время, нашествия Наполеона и Гитлера, которая, говоря словами Патриарха Алексия I, «на протяжении веков служила, прежде всего, нравственному становлению нашего народа, а в прошлом – и его государственному устройству»[2].

Быстро меняющаяся реальность придаёт исследованию истории внутрицерковной жизни, взаимоотношений Церкви с государством и обществом в советской и постсоветской России особую значимость, так как знание происходивших в прошлом процессов поможет лучше понимать сегодняшнюю реальность и влиять на неё.

Сегодня мы видим большое внимание государственных деятелей к Русской Православной Церкви. Более того, многие руководители государственных структур и сам Президент России Дмитрий Анатольевич Медведев, а также Председатель Российского Правительства  Владимир Владимирович Путин, имели тесное рабочее взаимодействие с усопшим  Патриархом Московским и всея Руси Алексием II, церковными деятелями по самым различным вопросам социальной политики Российской Федерации и интеграции в нее социальных проектов Церкви.

Несмотря на то, что в последние годы отмечается быстрый рост количества исследований, посвящённых истории Русской Православной Церкви в ХХ веке, период 1943-2000 гг. продолжает оставаться недостаточно изученным. Наиболее пространный из имеющихся на сегодняшний день трудов, посвященных истории Русской Православной Церкви в ХХ веке – монография доктора церковной истории протоиерея Владислава Цыпина[3] и самим автором оценивается лишь как введение в историю Русской Церкви в ХХ веке.

Хронологические рамки работы обусловлены датами, которые имеют исключительное значение, как для внутрицерковной жизни, так и церковно-государственных и церковно-общественных отношений.

1943 год стал рубежным не только во внутрицерковной жизни, но и в церковно-государственных, а, соответственно, для того времени и в церковно-общественных отношениях. И.В. Сталин принял трех представителей высшего руководства Русской Православной Церкви – митрополитов Сергия, Алексия и Николая. Эта встреча послужила началом изменений в церковной жизни. Священнослужители освобождались из заключения, демобилизовывались из армии, многие возвращались к церковному служению с гражданской работы. Открылись духовные учебные заведения, появилась церковная печать.  После многолетнего перерыва удалось собрать Архиерейский Собор, на котором был избран Патриарх (после перерыва с 1925 года). Изменилось отношение к Церкви со стороны прессы, общественных организаций, простых граждан. Перемена курса государственной политики, прежде всего, объясняется патриотическим служением Церкви   в годы Великой Отечественной войны 1941–1945 гг., получившей широкую народную поддержку. Кроме того трудности и лишения военного времени привели в Церковь многих вчерашних «атеистов», фактически не имевших никаких религиозных убеждений и приобретших их перед лицом опасности. Но, возможно, решающим фактором стало все же желание руководства Советского государства использовать Православную Церковь в своей международной политике.

2000 год, завершивший XX век и второе тысячелетие от Рождества Христова, стал также рубежным. Прошедший в этом году Архиерейский Собор Русской Православной Церкви принял ряд знаковых документов. Один из них – «Основы социальной концепции Русской Православной Церкви», определяющие отношение Церкви к государству, к различным проявлениям общественной жизни. Важнейшее деяние Собора – прославление в лике святых Новомучеников и исповедников Российских XX века – деяние, которого верующие ждали многие десятилетия, и о котором даже в 1988 году боялись официально говорить. Кроме того, Собор принял документ, регламентирующий отношение Православной Церкви к инославию.

Географические рамки работы охватывают Москву и Московскую область, а также граничащие с ней области Центральной России – Владимирскую, Смоленскую, Рязанскую, Тульскую, Калужскую, Тверскую и Ярославскую. Кроме того, рассматриваются Ивановская  и Костромская области, которые  вместе с Владимирской и Ярославской областями традиционно рассматриваются как Верхневолжский регион. Не имея непосредственных границ с Московской областью, они, тем не менее, исторически тесно связаны с изучаемым в диссертации  регионом; находятся  ближе от Москвы, чем, например, Смоленск, и имеют общие с вышеперечисленными регионами Центральной России тенденции развития церковной жизни в 1943–2000 годах.

Рассматривая изучаемую проблему, нужно отдельно сказать о развитии религиозной ситуации на селе. Здесь, в одной и той же области, в разных селах существовали разные варианты решения религиозного вопроса. Связано это было как с общим уровнем религиозности жителей села, так и со степенью лояльности местного советского и партийного руководства. Немаловажную роль играла и личность священника.

Освещение регионального аспекта проблемы тем более важно,  что он и сегодня не утратил своей актуальности. Причём необходимо обратить внимание на то, что в 1990-е годы особую роль в развитии церковно-государственных отношений на местах стал играть личностный фактор. Если в Москве руководители государства и финансовая элита в целом быстро почувствовали положительные перемены, происшедшие в церковно-государственных отношениях, то на местах ситуация была намного более инертной. Для того чтобы перемены в полной  мере дошли до областных центров, понадобилось целых 10 лет, причём и здесь не всегда всё было гладко. Впрочем, и здесь большую роль играл личностный фактор, в первую очередь, личность управляющего епархией. Важность изучаемой в данном исследовании проблемы не вызывает сомнений. Это объясняется тем, что Православие было и остаётся самой крупной и влиятельной конфессией в СССР и России.

Даже в тяжёлые для Церкви годы гонений от Советской власти, когда Русская Православная Церковь полностью была лишена возможности, проявить активность для лучшего устройства государственной жизни, она не переставала играть весьма важную роль в истории России.

Несмотря на все объективные сложности сегодняшнего дня, церковная жизнь возрождается. Государство сегодня делает шаги навстречу Церкви. Церковь имеет большие возможности для проповеди. Сегодня она играет большую роль в жизни Российского государства и общества, но должна играть неизмеримо большую.

Для дальнейшего расширения миссии Русской Православной Церкви в современном государстве и обществе необходимо изучение опыта прошлого, в частности внутрицерковной жизни в 1943–2000 гг., взаимоотношений Церкви с государством и обществом в этот период. Взаимоотношения Церкви с обществом тесно взаимосвязаны с взаимоотношениями Церкви с государством. Если в атеистическом государстве существовала такая общественная организация как  «Союз воинствующих безбожников», то в России 1990-х годов появились уже православные общероссийские общественные организации. Сама Церковь в определенном смысле является общественным институтом.

 

Цель работы – исследовать историю Русской Православной Церкви по материалам Центральной России, как органичное развитие внутрицерковной жизни, взаимоотношений с государством и обществом в 1943–2000 годах.

Исходя из цели, ставятся следующие исследовательские задачи:

1.     Показать взаимосвязь потепления государственно-церковных отношений в 1943–1958 гг. с необходимостью использования Церкви во внешней и внутренней политике Советского государства.

2.     Рассмотреть антицерковные репрессии Хрущева Н. С. в 1958–1964 гг.

3.     Изучить стабилизацию государственно-церковных отношений в 1964–1980-е годы в рамках общих процессов происходивших в стране; отметить связь изменения положения Церкви в конце 1980-х с происходившими и в целом в государстве и обществе процессами перестройки.

4.     Проанализировать обусловленность особого положения Церкви в России в 1990-е годы происшедшими в стране политическими изменениями, приведшими к появлению в этот период абсолютно новой для Российской истории модели определения устройства церковной жизни.

5.     Отдельно исследовать историю духовного образования в 1943–2000 годах. 

В связи с описанием задач исследования необходимо остановиться на проблемах терминологии. Церковь имеет свои традиции, каноны и правила, которые требуют правильной трактовки, в том числе и с учетом той реальности, в которой они применялись, в данном случае – условий Советской России. Неточное употребление терминов может искажать смысл исследования.

Например, Ю. В. Гераськин в качестве одного из приложений к своей монографии, посвященной истории РПЦ в 30–70-е годы ХХ века, приводит словарь церковных терминов, в котором имеются неточности, которые при таком их употреблении могли бы помешать правильному пониманию происходивших во внутрицерковной жизни процессов. Так, викарий определяется как руководитель приходами небольшого города или нескольких районов. В реальности же в исследуемую эпоху это помощник управляющего епархией в сане архиерея, с определяемым управляющим епархией полномочиями, которые могут быть как очень большими, так и совсем незначительными. О протодиаконе говорится, что это главный диакон епархии, при соборной церкви, настоятель ее. Между тем, диакон по своему сану не может быть настоятелем церкви. Синод определяется как собрание духовных и светских лиц для решения церковных дел. На самом деле в Советской и постсоветской России Синод является одним из высших органов управления Русской Православной Церкви, при Патриархе или его Местоблюстителе, состоит из архиереев, без участия в нем светских лиц.[4] Поэтому в настоящей работе вопросам терминологии  уделялось особое внимание.

Под «Церковью» понимается православная централизованная религиозная организация, под «церковью» – храм.  

Под «мирянином» подразумевается человек, активно участвующий во внутрицерковной жизни, но не имеющий какого-либо посвящения (то есть не являющийся священно- или церковнослужителем или монахом).

Под «духовным образованием» подразумевается преимущественно подготовка кадров священно и церковнослужителей.

«Священнослужители» в Православной Церкви это лица, имеющие иерархическую степень епископа, священника или диакона через рукоположение (хиротонию). «Церковнослужители» это лица, через посвящение епископа (хиротессии), получившие степень чтеца или иподиакона.

Термины «внутрицерковная жизнь», «государственно-церковные отношения» и «церковно-общественные отношения» могут иметь у разных авторов различную трактовку, обусловленную задачами исследования.

В настоящем диссертационном исследовании под «внутрицерковной» жизнью понимаются вопросы динамики численности  храмов, монастырского и храмового строительства, Соборной жизни Церкви,  численности и состава духовенства, взаимоотношений иерархов и рядовых священнослужителей, священнослужителей и мирян, создания и развития духовных учебных заведений.

Под «государственно-церковными отношениями» понимается, в первую очередь, законодательная деятельность государства по религиозным вопросам. Здесь же рассматривается деятельность государственных органов, регулирующих связанные с религией процессы, взаимоотношения их с церковными структурами, влияние государства на положение Церкви, участие священнослужителей в принятии государственными органами решений по вопросам, связанным с Церковью.

В рамках «церковно-общественных отношений» в исследовании преимущественно рассматривается отношение к Церкви той части российского общества, которая четко формулировала свое мнение по церковному вопросу. Объективное изучение отношения к Церкви всего российского общества пока затруднено, так как все исследования предпринимались либо в рамках государственной атеистической политики, либо в рамках одного из рассматриваемых в диссертации направлений общественной мысли. Впрочем, везде, где это представлялось возможным, в исследовании отмечались и общие для основной части российского общества тенденции отношения к Церкви.

Объектом исследования являются Московская Патриархия и епархии Русской Православной Церкви, находящиеся в Центральной России в 1943–2000 гг. Предметом диссертационного анализа явились внутрицерковная жизнь в этих епархиях и взаимоотношения Русской Православной Церкви с Советским (СССР) и Российским (РФ) государством и обществом в указанный период.

Поскольку в истории Церкви тесно переплетаются внутрицерковная жизнь, взаимоотношения с государством и обществом, то представляется целесообразным деление глав и параграфов в диссертации по хронологическому принципу. Некоторые исследователи, например Ю. В. Гераськин, считают, что дробная периодизация при рассмотрении государственно-церковных отношений «размывает контуры государственной конфессиональной политики и затрудняет объемный анализ эволюции отношений государства и Церкви на фоне действия социально-экономических и демографических факторов долговременного характера»[5]. Однако в данной работе за основу взят именно дробный принцип периодизации, характерный для большинства современных исследований новейшей истории Русской Православной Церкви.

В целом вопросы методологии, историографии и источниковедения рассматриваются в I главе. Обратим внимание, что в работе были использованы не только новейшие публикации по истории Церкви, но и документальные публикации.

Автор стремился изучить поставленные проблемы, руководствуясь принципами историзма, объективности, системного подхода, учитывая положения  марксистской методологии, что позволило увидеть во взаимодействии многие процессы истории Русской Православной Церкви, показать их органическое единство, некоторые противоречия. В данном плане большое значение имела работа академика И.Д. Ковальченко[6], в которой показано использование многих исторических методов изучения, в том числе общенаучных. Также большое методологическое значение имели работы С.Н. Булгакова и других  философов и теологов, занимавшихся проблемой осмысления государственно-церковных отношений, экономической составляющей исторического процесса.

Основные положения диссертационного исследования были опубликованы в монографиях, книгах и статьях, в том числе 7 статьях из перечня утвержденного ВАК РФ для публикации основных положений диссертаций, представляемых на соискание ученой степени доктора наук.

Структура диссертации состоит из введения, шести глав, заключения, списка использованных источников и литературы, приложений.    


I ГЛАВА

ИСТОРИОГРАФИЯ, МЕТОДОЛОГИЯ

И ИСТОЧНИКИ ПО ИСТОРИИ

РУССКОЙ ПРАВОСЛАВНОЙ ЦЕРКВИ В 1943–2000 гг.

 

 

§1. Историография проблемы

 

Историография истории Русской Православной Церкви в ХХ веке достаточно обширна. Вместе с тем, она является недостаточно полной и в основном даже фрагментарной по целому ряду вопросов, изучаемых в настоящем исследовании.

В настоящее время отсутствуют отдельные работы, посвященные историографии изучаемой в диссертационном исследовании проблемы. В то же время серьезные историографические обзоры содержатся во многих диссертационных исследованиях, монографиях, а также в некоторых статьях. Например, американский историк Грегори Л. Фриз в своей статье дает обзор существующей историографии по современной истории Русской  Церкви. Он в частности отмечает, что исследования по новейшей церковной истории России даже в 1980-е годы были редкостью. Исследования 1990-х при большем их  количестве  оставляли желать лучшего с точки зрения качества. Как недостаток он отмечает чрезмерную увлеченность исследователей материалами центральных архивов и пренебрежение региональными, без чего невозможно полноценное изучение истории Церкви.[7]

Отечественную историографию Русской Православной Церкви по изучаемой теме можно условно разделить на два этапа: 1-й – 1940–1980-е годы, 2-й – 1990-е годы – начало ХХI века. Первый этап характерен тем, что вся концепция истории Русской Православной Церкви в эти годы  была выработана советской исторической наукой с позиций официальных идеологических установок Советского государства.

Внутрицерковная жизнь рассматривалась поверхностно и предвзято, государственно-церковные отношения изучались однобоко, это же касалось и церковно-общественных отношений.

На первом этапе к рассмотрению проблемы государственно-церковных отношений обратился Г. Г. Карпов. В своей книге, рассчитанной на благоприятное общественное мнение в странах Восточной Европы, он  приукрашал реальное положение Церкви в СССР, завышал реальное количество православных приходов, подчеркивал ведущую роль Советского государства в нормализации отношений.[8] На первом этапе отечественной историографии вышли также из печати работы М.М. Перенц, Е.С. Осиповой, П.К. Курочкина, М.П. Новикова, В.Е. Чертихина, Н.С. Гордиенко и других, [9] в которых были показаны взаимоотношения Русской Православной Церкви (РПЦ) и Советского государства.

Государственно-церковные отношения после 1943 года преподносились как идеальные; декларировалось, что Церковь в СССР, впервые в мировой истории, получила подлинную свободу от государственного давления. Проблемы внутрицерковной жизни затрагивались  поверхностно. Отмечалось, что Церковь в СССР существовала на добровольные взносы верующих, говорилось о  подготовке священнослужителей  в 2 духовных академиях и семинариях, указывалось, что Церковь издает свою литературу. Взаимоотношения Церкви и общества не исследовались.  Отмечалось только, что РПЦ не создает своих политических организаций, но духовенство наравне со всеми гражданами участвует в общественно-политической жизни, принимает активное участие в движении сторонников мира, различных международных организациях.

В целом работы были написаны односторонне, некоторые авторы подчеркивали какую-то, по их мнению, антисоветскую деятельность Церкви. Кроме того, некоторые авторы, например, Н.С. Гордиенко с сочувствием писали о кощунственных акциях Советского правительства по отношению к РПЦ, особенно о ликвидации мощей святых.[10]

В 1970-е гг. в советской историографии были предприняты попытки  критического анализа работ о положении религии и Церкви в СССР, изданных за рубежом. [11] Особенно нужно отметить монографию Э. И. Лисавцева. Характеризуя развитие государственно-церков-ных отношений в послевоенный период, он опроверг утверждения зарубежных авторов о «пособничестве» Русской Православной Церкви «советскому империализму», объяснив активизацию ее внешнеполитической деятельности восстановлением традиционных исторических связей с другими Поместными Православными Церквями.

Можно отметить также публикации председателя Совета по делам религий при СМ СССР В. А. Куроедова,  в которых он, развивая идеи книги Г.Г. Карпова, отмечал лояльность и патриотизм Церкви в годы войны. Причину успешного взаимодействия власти и Церкви в послевоенный период он объяснял участием Патриарха Алексия в работе международных организаций по защите мира.[12]

В работах по истории Русской Православной Церкви до середины 1980-х годов исследовались в основном государственно-церковные отношения, причем их оценка имела тенденциозный характер.  То же можно сказать и о проблемах внутрицерковной жизни и церковно-общественных отношений. Считалось, что Церковь в 20 веке представляет собой отмирающий организм, который неизбежно придет к самоликвидации в связи с ростом просвещенности общества и естественным уходом из жизни небольшого количества последних оставшихся верующих. Внутрицерковная жизнь рассматривалась в основном публицистически, представлялось, что Церковь – это место, где борьба за власть и деньги ломает самые искренние порывы людей.

На втором этапе отечественной историографии 1990-е годы – начало ХХI века можно отметить, в первую очередь, докторские работы таких историков как М.И. Одинцов, В.А. Алексеев, М.В. Шкаровский, О.Ю. Васильева, И.И. Маслова, И.Я. Шимон и других авторов, которые основательно, на большом документальном материале, изучали историю Русской Церкви ХХ века.[13]

В этих работах на большом фактическом материале изучены различные вопросы по истории Русской Православной Церкви, в том числе вопросы взаимоотношений Советского государства и РПЦ, правовые аспекты этих взаимоотношений, деятельность руководящих органов РПЦ и отдельных священнослужителей.

Необходимо отметить, что если работы Васильевой О. Ю. и Шкаровского М.В. выдержаны в целом в благожелательном по отношению к Церкви тоне, отражают глубокое понимание авторами внутрицерковной жизни, оказывающей непосредственное влияние на церковно-государственные отношения, то, например, Одинцов М. И., фактически продолжает оставаться на тех позициях, которые лежали в основе советской историографии по данному вопросу. Несмотря на разность подходов авторов докторских диссертаций, каждый из них внес весомый вклад в изучение истории РПЦ в 20 веке, ввел в научный оборот большое количество новых источников.

Некоторые из авторов при разработке проблемы фактически обходят проблемы методологии. Достаточно небольшое внимание уделяется им, например, в работах Шимона И.Я., Васильевой О. Ю. Наиболее подробно на сегодняшний день методологические подходы к изучению истории  РПЦ в 20 веке разработаны Шкаровским М.В.

Работы В.А. Алексеева[14] – в своем роде первая попытка беспристрастного осмысления светским историком церковно-госу-дарственных отношений в России в ХХ веке. Постепенно, под влиянием рассекреченных архивных документов, а также перемен в общественном сознании взгляд светских историков на историю Русской Церкви в ХХ веке начал меняться.

В вышедшей в 1999 году книге «Русская Православная Церковь при Сталине и Хрущёве» доктор исторических наук М.В. Шкаровский даёт уже достаточно объективную и беспристрастную по отношению к Церкви оценку её положения в Советской России»[15]. В своей рецензии на эту работу М.В. Шкаровского доктор исторических наук Т.Г. Леонтьева отмечает, что «бесспорным является вывод, что государству не удалось установить тотальный надзор над религиозными убеждениями населения»[16].

М. В. Шкаровский рассматривает различные аспекты церковно-государственных отношений, делает пространный историографический анализ предшествующих его труду исследований. Он делает вывод, что «государство должно быть светским, пресекая попытки использовать религию в политических целях, но оставляя ее в числе приоритетных интересов, чтобы не допустить раскола общества по национально-религиозному признаку, обеспечить равные условия для всех категорий граждан»[17].  

И.И. Маслова в своем исследовании, посвященном деятельности Совета по делам религии при Совете  Министров СССР в 1965–1991 годах отмечает, что после 1965 года закрытие церквей уже не носило массовый характер, но получили широкое распространение отказы в регистрации. Кроме того, верующие писали в Совет о разграблении Церквей, церковного имущества. Об этом сообщал в ЦК КПСС председатель Совета В.А. Куроедов. Русская Православная Церковь отчисляла  около 16 % своих средств в Фонд Мира и фонд охраны памятников культуры[18].

Необходимо отметить, что в своем исследовании И.И. Маслова во многом развивает положения М.И. Одинцова. В частности, в своей диссертации она пишет: «современное государство не должно забывать о необходимости регулирования религиозной ситуации и создания компетентного специального органа, непосредственно осуществляющего вероисповедную политику и на демократических основах взаимодействующего с верующими и конфессиональными структурами».[19]

О.Ю. Васильева просматривает не только церковно-государ-ственные, но и межконфессиональные отношения. Большую значимость имеет ее книга, посвященная влиянию на Русскую Православную Церковь II Ватиканского собора, а также другие работы.[20] Автор убедительно показывает, как международная политика Советского государства, проводившаяся людьми религиозно неграмотными, оказывала определенное давление на внутреннюю жизнь Церкви, ее вероучение; каким сложным было положение православных деятелей в этот период.

Значимым представляется, высказанное Ю. В. Гераськиным положение о том, что «исследование истории государственно-церковных отношений в России представляется невозможным без осмысления процессов, происходящих  в провинции, в которой было сосредоточено большинство церковных приходов. Глубинный потенциал существования и воспроизводства религии Церковь черпала в провинции».[21]

На сегодняшний день проблема истории Русской Православной Церкви в ХХ веке вышла за рамки исторической науки. Защищаются диссертации по политическим, юридическим, социологическим, богословским, экономическим наукам и даже исторической географии.[22]

Эти исследования, выходя за рамки исторической науки, но в то же время тесно с ней соприкасаясь, позволяют исследователю более полно увидеть весь многогообразный спектр церковно-государственных отношений во всех их проявлениях, а также определенные проблемы внутрицерковной жизни. Многие из этих работ дают достаточно точную характеристику современной религиозной ситуации в России.

Заярный В. В. пишет о том, что «социологические исследования показывают, что сама религия  понимается подавляющим большинством, в том числе и православных верующих, не с высоких нравственно-мировоззренческих позиций, а социально утилитарно. Несомненно, что в мотивах, по которым сейчас люди стали называть себя верующими очень много от конформизма, следования за «модой». Другая тенденция состоит в том, что Россия становится все более религиозно-плюралистическим обществом.»[23]

Гостюхин А. В. пишет о том, что «концепция светского государства вступает в противоречие с ориентацией государства на православие как на традиционную религию в России, видя в нем реальную помощь в моральном оздоровлении нации. Формирование особых отношений с РПЦ, которые становятся параллельными, например, в международной деятельности, приводит к формированию гражданской религии, как это свойственно для США».[24]

Отечественная историография в 1990–2000-е годы рассмотрела многие проблемы новейшей истории Русской Православной Церкви. Однако большинство исследований посвящено преимущественно государственно-церковным отношениям на федеральном уровне. Исследования региональной ситуации в большинстве случаев фрагментарны. Работы, посвященные состоянию РПЦ в 1990-е годы, как правило, не носят конкретно-исторического характера. Это в основном  социологические, политологические или философские исследования.

Как правило, большинство авторов уделяет внимание исключительно государственно-церковным отношениям. Меньше исследований, посвященных внутрицерковным проблемам, в основном это либо работы таких официальных церковных историков, как профессор протоиерей Владислав Цыпин, либо достаточно однобокие работы либеральных авторов.

Исследования последних носят поверхностный характер, реально происходившие события трактуются тенденциозно, подгоняются под избранную автором концепцию. В особенности это касается работ, посвященных положению Церкви в постсоветской России. Здесь можно упомянуть, в первую очередь, исследования Л.М. Тимофеева, Н.А. Митрохина, М.Ю. Эдельштейна, М. Жеребьятьева.[25]  По сути, игнорируя данные научных исследований, однозначно свидетельствующих о позитивном отношении на этом историческом этапе большинства населения к Русской Православной Церкви, авторы подставляют на их место собственные неподтвержденные предположения.

Отдельно необходимо отметить работы церковных исследователей.

Первая попытка объективного обзора истории Русской Православной Церкви в условиях Советского государства была сделана в докладе митрополита Филарета (Денисенко) (впоследствии раскольнический Киевский патриарх) «Тысячелетие Крещения Руси», прочитанном им на Поместном Соборе 1988 года.[26] Необходимо отметить, что обзор в рамках официального доклада был сравнительно невелик по объему, формулировки носили предельно сглаженный характер. Однако даже в таком выступлении, предполагающем предельную лояльность к Советскому Правительству, подчеркивалось, что всякие попытки противопоставления религии и социализма с использованием не правовых рычагов воздействия, в конечном итоге нанесли удар делу построения и развития социалистического общества.

В 1993 году в «Журнале Московской Патриархии» была опубликована статья священника С. Гордуна «Русская Православная Церковь в период с 1943 по 1970 год». На основе вводимых в научный оборот документов фонда Совета по делам религий при СМ СССР, автор подробно останавливается на примерах сопротивления руководства Московской Патриархии, духовенства и прихожан антицерковной государственной политике.[27]

Имеются объемные исследования, посвященные жизненному пути православных иерархов в изучаемый период. Из них наиболее полными являются труды митрополита Мануила (Лемешевского) и протодиакона Александра Киреева.[28]

Уникальны работы протоиерея Владислава Цыпина, это фактически первая всеобъемлющая история Русской Православной Церкви на сегодняшний день.[29] 

Протоиерей Владислав Цыпин имеет перед всеми другими исследователями то преимущество, что он знает проблемы изнутри; ему были доступны не только архивные материалы, но и сам он имеет опыт участия в описываемых событиях, опыт личного общения с ведущими церковными деятелями ХХ века. Поэтому его работа представляет собой единственное в своем роде исследование внутрицерковной жизни в советской и постсоветской России. Необходимо отметить, что в своих работах протоиерей Владислав Цыпин очень осторожен и взвешен в оценках, как это традиционно для большинства официальных церковных историков, сглаживает «острые углы» и достаточно в спокойном тоне описывает даже самые драматические события церковной истории. В этом сказывается влияние общих тенденций озвучивания официальной церковной позиции, сформированное за годы Советской власти.

Церковные исследователи занимаются и глубоким изучением некоторых частных вопросов истории Русской Церкви в ХХ веке. Среди историко-экономических исследований по данной проблеме необходимо отметить монографию преподавателя Московской Духовной академии О.В. Шведова «Энциклопедия церковного хозяйства» и статью протоиерея А.Н. Марченко, посвященнную проблемам налогообложения духовенства в СССР в послевоенные годы [30]. О.В. Шведов подчеркивает, что вопреки общепринятому мнению о религиозном законодательстве 1990 года, Российский Закон о религии был «более прогрессивным», чем Союзный. О.В. Шведов высказывает мнение, что  церковные здания в России не должны  оставаться в собственности государства.

Имеются также работы, посвященные репрессиям среди духовенства. Среди наиболее значимых можно отметить книги и статьи иеромонаха Дамаскина (Орловского)[31], протоиерея Н.Е. Стремского и другие[32]. Достоинством их является богатый фактический материал.

Необходимо отметить и то, что в настоящее время вышло немало книг и статей, посвященных жизненному пути церковных деятелей второй половины XX века, особенно по Ивановской и Костромской епархиям[33].

Для наиболее полного раскрытия темы истории Русской Православной Церкви в XX веке, ее внутрицерковной жизни и взаимоотношений с государством и обществом, очень большую значимость имеют исследования, посвященные освещению этой проблемы в том или ином регионе России, то есть краеведческие исследования. Как выше уже отмечалось, первые опыты таких исследований уже имеются.

Имеются, например работы, подготовленные на основе материалов по Ивановской области[34], есть работы, охватывающие несколько областей Центральной России[35].

На сегодняшний день имеется уже значительное количество кандидатских диссертаций, посвященных Православию в ХХ веке в той или иной Российской области.[36]

Труды церковных исследователей неоднородны. Среди них есть, как профессиональные, так и поверхностные работы, особенно на региональном уровне. Общим местом для них является некоторая скованность мысли авторов, необходимость излагать свои мысли в рамках принятого официального мнения. Это приводит зачастую к «сглаживанию» действительности, отсутствию самостоятельных обобщающих выводов при наличии богатого фактического материала.

Монографии и диссертации, посвященные истории Православия в том или ином российском регионе, в основном характерны локальными географическими рамками, многие посвящены национальным регионам, что не позволяет полноценно проследить в этих работах взаимосвязь центрального и регионального, для чего необходимо изучить историю Русской Православной Церкви на материалах не менее чем 10 областей, с традиционно православным населением, имеющих в основном общие тенденции развития церковных процессов.

На рубеже 20–21 вв. тема государственно-конфессиональных отношений стала  предметом, как выше уже упоминалось, широкого круга исследователей – историков, философов, религиоведов, юристов, социологов и политологов. В апреле 2002 года  Министерство юстиции России зарегистрировало устав общественной организации «Объединение исследователей религии». К 2005 году отделения Объединения действовали в 51 субъекте Российской Федерации и объединяли около тысячи членов и активистов, которые регулярно публиковали результаты своих исследований в сборниках и монографиях.[37]

Много работ по новейшей истории Русской Православной Церкви было опубликовано в рамках сотрудничества кафедры новейшей отечественной истории Ивановского государственного университета с научным центром по проблемам церковной истории и церковного осмысления истории России, который до 2007 года успешно работал при Иваново-Вознесенской духовной семинарии. Особенно необходимо отметить 7 всероссийских и международных конференций «Церковь, государство и общество в истории России ХХ века», которые изначально начали проводиться в рамках данного сотрудничества. (Председатель оргкомитета конференций и ответственный редактор сборников их материалов – доктор исторических наук, профессор А.А. Корников). Данные конференции являются серьезной площадкой для обсуждения истории Русской Православной Церкви в ХХ веке. Хотя по своей тематике они намного шире настоящего исследования, многие из их материалов представляют интерес для данной диссертации.[38] За последние годы идет сближение светской и церковной исторической науки. Например, на базе Ивановского Духовного училища (с 2002 года – Духовной семинарии) в 2000 году, совместным распоряжением Учебного Комитета РПЦ и Ивановской епархии Русской Православной Церкви с Ивановским государственным университетом был создан Научный Центр по проблемам Церковной истории и церковного осмысления истории России. Центром выпускался «Церковно-исторический ежегодник», был проведён целый ряд научных и научно-практических конференций, в том числе имеющих статус общероссийских и международных.[39] В 2005 году в четвертом выпуске «Церковно-исторического ежегодника» были опубликованы материалы Святейшего Патриарха Московского и всея Руси Алексия II, видных государственных  и церковных деятелей, светских и церковных историков.

Из трудов зарубежных учёных достаточно удачной попыткой написания обзорной истории Русской Церкви в XX веке, можно назвать работу Д.В. Поспеловского.[40] Не со всеми оценками этого зарубежного учёного можно соглашаться. Касается это стремления к модернизму в Православии, что, впрочем, неудивительно для западного учёного. Вызывает недоумение попытка не Церковного Собора, а частного лица оценивать, какой святой был достоин канонизации, а какой нет. Но обширный фактический материал, изложенный в нём, наличие единой концепции о положении гонимой Церкви в Советской России представляют большой интерес для  историка.

Известный американский богослов и церковный историк протопресвитер Иоанн Мейендорф оценил монографию Д. В. Поспеловского «Русская Православная Церковь в ХХ веке», как «образцовое пособие для понимания всех аспектов новейшей истории Русской Церкви, исчерпывающий синтез громадного количества источников».[41]

Д.В. Поспеловский говорит, в частности, об изменении менталитета духовенства: те священнослужители, которые родились в Советской России уже не мыслили иных форм церковно-государ-ственных отношений, кроме советских.

Продолжая его мысль, можно констатировать, что молодое духовенство более быстро и легко адаптировалось к реалиям постсоветской России, чем священнослужители более старшего возраста.

Что касается работ русских эмигрантов по новейшей истории Русской Церкви в целом, то, они чаще всего субъективны, пристрастны и обычно затрагивают ограниченный круг вопросов, какого-то конкретного периода времени. Таким по существу является трёхтомник В. Степанова (Русака)».[42]

Сложности с интерпретацией истории Русской Церкви в ХХ столетии признавали и сами зарубежные исследователи. Так, французский католический историк Ги Бедуль (Бедуелл) отмечал в этой связи: «Историку пока еще слишком трудно оценить всю меру страданий и предательства, конформизма и сопротивления или же то расстояние, которое отделяло официальное заявление представителей Церкви от внутренних убеждений ее членов»[43].

Свою версию взаимоотношения Церкви и Советского государства – разумеется, резко негативную по отношению к политике власти – давали и авторы Русского зарубежья в частности протоиерей Димитрий Константинов[44] профессор А.А. Боголепов[45], Глеб Рар и другие.[46] Обращает на себя внимание то обстоятельство, что подчас эти представители Русского Зарубежья старались учесть специфику церковной жизни в СССР в условиях провинции. Например, протоиерей Димитрий Константинов подчеркивал, что начавшийся в конце 50-х годов «новый нажим на религию, который особенно ярко проявился в провинции, почти не коснувшись центральных городов и церковной верхушки в лице Московской Патриархии».[47]

Дж. Эллис использовала имеющийся круг диссидентских источников и проделала  огромную работу, изучая взаимоотношения государства и Церкви и роль православных диссидентов. Ее книга содержит сведения о жизни православных иерархов, священников и верующих, приходов, монастырей и других церковных учреждений.[48] В работе Н. Бодевиг изучается состояние Русской Православной Церкви в 1958–1979 годах, при этом особое внимание уделяется атеистической пропаганде.[49]

В первой половине 1980-х годов на Западе эмигрантами позднесоветского периода была опубликована серия работ. М. Аксенов-Меерсон, Л. Алексеева и В. Зелинский в своих книгах говорили о разрыве между интеллектуалами и основной массой «церковного народа», епископатом и рядовыми священниками, опровергая тезис о том, что все проблемы Церкви коренятся исключительно в ее взаимоотношениях с государством.[50]

Определенный интерес для исследования и изучение публикаций иностранных авторов, пока не имеющих перевода на русский язык, в первую очередь, англоязычных. Среди поднимаемых в этих публикациях проблем – положение Русской Церкви к 1943 году, причины изменения государственно-церковных отношений в России в 1943 году, религиозная ситуация в областях России, которые находились и которые не находились под немецкой оккупацией в годы Великой Отечественной войны 1941–1945 гг., проблемы церковно-государственных и церковно-общественных отношений в постсоветской России на федеральном и региональном уровнях.[51] 

В целом можно согласиться с мнением О. Ю. Васильевой и И. И. Масловой, что отличительной чертой исследований большинства зарубежных историков является преувеличение степени контроля  советского государства над Церковью.[52] Оторванные от реальностей церковной жизни в России, пользующиеся преимущественно вторичными источниками для своих исследований, зарубежные ученые не стесняли себя в смелых и обобщающих выводах по самым разным вопросам новейшей истории Русской Православной Церкви. В этом они были диаметрально противоположны церковным историкам, которые наоборот, обладая богатым фактическим материалом, зачастую выводы из изложенного предоставляли делать читателям.

Таким образом, подводя итоги историографическому обзору исследуемой проблемы, можно сделать следующие выводы:

1. Историография истории Русской Православной Церкви в 1943–2000 гг. является неполной, прежде всего по вопросам внутрицерковной жизни, а также церковно-общественных отношений. На материалах центральной России изучались лишь отдельные частные вопросы, без показа проблемы во всем её комплексе. По проблемам внутрицерковной жизни имеется очень небольшое количество защищенных диссертаций, все они посвящены достаточно узким вопросам.[53]

2. Исследования проблематики в общероссийском масштабе, как правило, практически не учитывали региональный компонент. В данном исследовании широко использованы архивные и другие материалы, как общероссийские, так и региональные, что позволяет уверенно говорить о новизне работы.

3. Имеются большие различия в изучении истории Русской Православной Церкви по отдельным областям Центральной России. Это связано в большой степени с наличием историков, которые занимались бы данной проблемой. К тому же во многом мешает это делать и отсутствие, а иногда закрытость для исследователей научно-доку-ментального материала. Многие историки интересуются исключительно дореволюционной проблематикой, не касаясь  истории РПЦ во второй половине ХХ века. Определенную роль в решении проблемы играют научные центры по изучению церковной истории, удачный опыт работы которых имелся, например, в Иваново-Вознесенской и Кинешемской и Тверской епархиях.

4. Представляется целесообразным, изучая историю Русской Православной Церкви в 20 веке изучать в комплексе внутрицерковную жизнь, церковно-государственные и церковно-общественные отношения.

Как справедливо отмечал в своей докторской диссертации В. П. Сидоров, « Церковь незримыми нитями связана со всеми сторонами жизни общества и не может самоизолироваться от общества и государства. Поэтому ее практическая деятельность включает в себя целый ряд социально значимых функций, накладывающих заметный отпечаток на общественный статус Русской Православной Церкви. Перед Православием сегодня стоит насущная  задача обретения созвучной духу времени социально-политической парадигмы, предполагающей применение христианской шкалы ценностей к анализу различных социально-политических явлений».[54] Высказанное в 1996 году пожелание философа нашло свое воплощение в принятых на Архиерейском Соборе 2000 года «Основах социальной концепции Русской Православной Церкви», дающих оценку многогранному спектру церковно-государственных и церковно-общественных отношений.

5. Анализ имеющихся исследований позволяет отметить, что ни одно из них не ставило своей целью комплексное изучение проблем, поднятых в настоящей работе. Фрагментарно их затрагивали многие авторы, однако ни один из них не решал задачи изучения одновременно центрального и регионального компонента на материалах столь сложного и большого региона, где центральное и региональное оказывается тесно переплетенным, тем более за такой большой исторический отрезок времени. Между тем, именно изучение поднятой проблемы во всем ее многообразии позволит достаточно полно понимать процессы, происходившие в истории Русской Православной Церкви в 1943–2000 годах, будет способствовать лучшему пониманию того, какое место Церковь занимает в российских государстве и обществе сейчас, в начале третьего тысячелетия.

Указанные выше исследования, книги, статьи позволяют рассмотреть обозначенную тему диссертации достаточно объемно, именно в плане трех составляющих: церковно-государственных отношений, внутрицерковной жизни, взаимоотношений Церкви с советским и постсоветским обществом в период 1943–2000 гг., по материалам Центральной  России.

 

§ 2. Методологический аспект изучения истории

Русской Православной Церкви в 1943-2000 гг.

 

При изучении истории Русской Православной Церкви в ХХ веке большое значение имеет методологический подход, избранный исследователем. Автором учитывалось, что история Церкви может рассматриваться в двух проявлениях – вневременном, онтологическом (богословское осмысление) и в рамках конкретных процессов социальной истории.

Настоящее исследование носит конкретно-исторический характер. Оно учитывает, что Церковь, как организация, включена в объективные процессы социальной истории государства и общества, поэтому методологическую основу данной диссертации  составили общепринятые принципы историзма, научной объективности и достоверности, системного подхода при рассмотрении изучаемых фактов и явлений. Кроме  принципов историзма и системного подхода был частично использован формационный подход марксистской методологии, использование которого представляется наиболее оправданным при изучении социальных и конкретно-исторических явлений. При этом учитывалось, что в период 1943–1990 гг. именно марксистско-ленинская философия определяла идеологию советских государства и общества, оказывала непосредственное влияние на жизнь и деятельность Русской Православной Церкви. В период же 1990–2000 гг. российские государство и общество были лишены единой идеологии, поэтому специальное рассмотрение одного из многочисленных философских направлений, каждое из которых имеет свою методологию, представляется нецелесообразным. В это время, в условиях идеологического плюрализма, Церковь в России смогла занять вполне самостоятельную, адекватную ее сущности, мировоззренческую позицию.

Объективность настоящего исследования обусловлена тем, что оно основано на аутентичных документах, выводы формировались только объектом исследования.

История Русской Православной Церкви не может быть изучена без системного подхода, который  позволяет увидеть всю систему Русской Православной Церкви, ее взаимоотношения с внешней средой – советским и постсоветским государством и обществом. Это позволяет дать настоящий анализ всех проблем истории Церкви в их единстве и противоположностях.

Системный подход – это такое методологическое направление, которое в науке ставит задачу разработки средств, методов сложноорганизованных объектов – систем. Именно история Русской Православной Церкви является таким объектом изучения, где действуют сложнейшие механизмы взаимодействия объективных и субъективных причин. Рассмотрение в настоящем исследовании системы именно Церкви является во многом новым для отечественной историографии, так как обычно  в подобных работах Церковь рассматривалась в системе государства или общества.

При этом учитывалось, что хотя Церковь в определенной мере и можно назвать одним из общественных институтов, она не может быть ограничена рамками этого понятия, Церковь – особая структура, которая не может изолироваться ни от общества, ни от государства. Происходящие в них процессы, так или иначе, оказывают влияние и на церковную жизнь. Характерно, что федеральное законодательство России 1997 года четко разграничило религиозные и общественные организации.

Историзм – принцип подхода к изучению и объяснению действительности, требующий изучить предметы и явления в конкретно-исторических условиях их становления и развития. Это требование основано на том, что все предметы и явления находятся во взаимосвязи и постоянном изменении. Именно принцип историзма позволяет во всей полноте на конкретно-историческом материале рассмотреть историю РПЦ в изучаемый период в поступательном развитии, позволяет увидеть положение Русской Православной Церкви к 2000 году, исходя как из «глубокой» традиции, то есть в контексте всей истории Русской Церкви, так и,  исходя из результатов тех процессов, которые исследовались в диссертации; позволяет показать целостную картину изучаемых событий, как с одной стороны связанных между собой, а с другой – разграниченных друг от друга этапов. Принцип историзма позволил определиться с периодизацией исследования, выявить сходства и различия периодов 1943–1958; 1958–1964; 1964–1990 годов; охарактеризовать 1990-е годы, как особый этап истории Русской Православной Церкви.

Как отмечал П. Тиллих, «история сообщает об уникальных событиях, а не о повторяющихся процессах, которые можно подвергать постоянной проверке. Исторические события не подлежат эксперименту. История не только сообщает о серии фактов. История описывает, объясняет, понимает. Историческая истина основана на вовлеченности интерпретирующего субъекта. Историческая истина – это, прежде всего, истина факта».[55]

Марксистская методология отражает связь развития исторической науки с общественной практикой. В «Немецкой идеологии» К.Маркс и Ф. Энгельс писали: «…понимание истории заключается в том, чтобы, исходя именно из материального производства непосредственной  жизни, рассмотреть действительный процесс производства и понять связанную с данным способом производства и порожденную им форму общения – то есть гражданское общество на его различных ступенях – как основу всей истории…»[56] По мнению В.И. Ленина «общество рассматривается как живой, находящийся в постоянном развитии организм (а не как нечто механически сцепленное и допускающее поэтому всякие произвольные комбинации отдельных общественных элементов), для изучения которого необходим объективный анализ производственных отношений, образующих данную общественную формацию, исследование законов ее функционирования и развития».[57]

Автором при этом, однако, учитывалось мнение С. Н. Булгакова, который писал: «Экономическое направление в истории, хотя и часто смешивается с экономическим материализмом, в действительности совершенно ему чуждо, ибо оно всецело остается в области «исторического прагматизма» и ни на какую философию истории не притязает. И именно в этом направлении, в силу его научной непредвзятости, и проводятся ценные исследования, раскрывающие действительное значение хозяйства в историческом развитии и двигающие вперед экономическую историю».[58]

Исходя из формационного подхода с учетом уточнения С. Н. Булгакова, в диссертации выделены исторические этапы, связанные, в том числе с состоянием производства, производственных и общественных отношений в советской и постсоветской России.

1943–1958 гг. были особым периодом и в экономической истории Советского Союза.  Государство, где к концу 1930-х годов, как декларировалось, социализм был построен в основном, в первые годы войны оказалось  на грани краха. Важнейшим вопросом, стоявшим перед государственным руководством,  было сохранение страны. В послевоенные годы стояли задачи возрождения народного хозяйства, установления международных связей в условиях послевоенной реальности. Поэтому государству в этих условиях было не до борьбы с религией, наоборот Церковь широко использовалась Советским государством в вопросах внешней и внутренней политики.

Антицерковные репрессии Н. С. Хрущева 1958–1964 гг. можно объяснить, в том числе и процессами научно-технической революции, возрождением и бурным ростом экономики в послевоенные годы. Вера многих людей в быстрое построение коммунизма, в условиях стремительного развития производственных и социальных отношений в стране, способствовали воплощению в жизнь волюнтаристических планов главы Советского государства по активной антицерковной компании.

Недолговечность антицерковной политики Н. С. Хрущева с этой точки зрения объяснима тем, что надежды на быстрое построение коммунистического общества не оправдались. 1964–1980-е годы – эпоха с одной стороны стабилизации производственных и общественных отношений, с другой стороны период стагнации, приведший в результате к кризису социалистической системы государственного и общест-венного устройства в Советском Союзе. В этих условиях Церковь была лишена свободы, но и массированных гонений на нее государство не предпринимало.

В 1990-е годы в России произошли формационные изменения – переход от социализма к капитализму в разных его проявлениях. Произошло изменение государственного устройства, производственных и общественных отношений. В эти годы Церковь в России получила наибольшую за последние триста лет свободу в своей деятельности, возможность активного участия в общественной жизни, плодотворного сотрудничества с государством.

Государство и Церковь в определенной степени могут пониматься как своего рода общественные институты, регулирующие важнейшие сферы многогранных общественных отношений.

Таким образом, принципы историзма и системного подхода, а также формационная теория, используемая с учетом трудов христианских философов, историков и теологов, занимавшихся проблемами государственно-церковных и общественно-церковных отношений, составили методологическую основу настоящего диссертационного исследования.

 

§ 3. Характеристика источников

 

Источниковую базу исследования составляет комплекс опубликованных и неопубликованных документов.

Можно выделить следующие виды, использованных в настоящем диссертационном исследовании источников:

1.          законодательные материалы,

2.          делопроизводственные материалы, в том числе:

·           государственных учреждений федерального уровня,

·           государственных учреждений регионального уровня,

·           церковных учреждений, в том числе:

1.)        общецерковные документы Русской Православной Церкви,

2.)        епархиальные документы,

3.)        документы местных православных религиозных организаций (монастыри, приходы, семинарии).

3.           периодическая печать,

4.          мемуары,

5.          художественная литература.

К основным законодательным источникам следует отнести Конституции СССР 1936 и 1977 годов, Конституции РСФСР 1937 и 1978 годов (последняя – с поправками 1989, 1990, 1991 и 1992 гг.),  Конституцию Российской Федерации 1993 года, законодательство о религиозных объединениях. Среди основных законов о религии необходимо выделить постановление ВЦИК и СНК РСФСР «О религиозных объединениях» от 1929 года, действовавшее с вносимыми в него изменениями до 1990 года; союзный и российский законы о свободе вероисповеданий 1990 года, российский федеральный закон «О свободе совести и религиозных объединениях» 1997 года. Поскольку в Конституциях религиозной проблематике уделялось очень небольшое внимание; именно эти законы и определяли место религиозных организаций в советском и российском государстве.

На сегодняшний день имеется целый ряд сборников, содержащих в себе публикации документов, регулировавших религиозную жизнь в России в рассматриваемый в настоящем исследовании период. Среди них можно выделить «Законодательство о религиозных культах. Сборник документов и материалов» (М., 1971), «Религия и закон» (М., 1996), Русская Православная Церковь и право (М., 1999) и другие, которые показывают не только официальную законодательную базу госу-дарственно-церковных отношений в советской и постсоветской России, но и содержат некоторые трактующие воплощение существовавшего советского религиозного законодательства в жизнь закрытые инструкции, позволяющие лучше понимать специфику этих отношений, влияние на состояние религиозности в советском обществе со стороны атеистического государства.

Так сборник законодательства о религиозных культах содержит основные документы, отражающие политику партии и социалистического государства по отношению к религии и Церкви и, как таковой представляет несомненный интерес при изучении рассматриваемой темы[59].

Публикации современного Российского законодательства о религии осуществляются при участии не только государственных, но и церковных специалистов[60]. В этой связи очень показателен журнал «Приход», публикующий документы, регулирующие деятельность религиозных организаций. В общественный и редакционный совет журнал входят как иерархи Русской Церкви, так церковно-общественные деятели, а официальным издателем являются издательский совет Русской Православной Церкви и Международный центр финансово-экономического развития[61]. Сборник «Религия и закон» содержит документы, регулирующие взаимоотношения Церкви и государства в 1990-е годы, но до принятия Закона «О свободе совести и религиозных объединениях» 1997 года, в связи с чем, также весьма интересен. В сборнике «Русская Православная Церковь и право» содержатся последние документы по церковно-государственным отношениям в России с комментариями. Он позволяет завершить рассмотрение изменений в Российском государственном законодательстве о религии вплоть до настоящего времени.

 

Делопроизводственные материалы.

1) Государственных учреждений федерального уровня. К ним следует отнести, в первую очередь, материалы Совета по делам религий при Совете Министров СССР (до 1965 года – Совет по делам Русской Православной Церкви) (фонд р-6991 Государственного архива Российской Федерации (ГАРФ). Во многом их дополняют материалы ЦК КПСС – фонда 17 Российского государственного архива социально-политической истории (РГАСПИ), в первую очередь, это касается материалов отдела агитации и пропаганды, курировавшего, в том числе и религиозные вопросы. При этом необходимо отметить, что документы фонда Совета по делам Русской Православной Церкви при Совете Министров СССР, охватывающие период его существования (1943–1965 гг.) представляют особый интерес для настоящего исследования.

Кроме того, в Российском государственном архиве социально-политической истории прорабатывался Фонд Академии общественных наук при ЦК КПСС (фонд 606), что позволило лучше понимать особенности атеистической деятельности Советского государства, пути вовлечения в атеистическую работу преподавателей, ученых, широкой общественности.

Интерес представляют публикации сводных отчетов Совета по делам религий при СМ СССР в зарубежных[62] и отечественных[63] изданиях.

Нужно отметить и большую работу Российской академии государственной службы при Президенте РФ в публикации и систематизации источников по изучаемой проблематике, в подготовке учебных пособий и проведении конференций[64].

2) Государственных учреждений регионального уровня. В эту группу входят материалы фондов уполномоченных Совета по областям – фонд р-632 во Владимирском госархиве (ГАВО), фонд р-2953 в Ивановском (ГАИО), фонд р-2102 в Костромском (ГАКО), фонд р-3501 в Калужском (ГАКО), фонд р-2793 в Тверском (ГАТО), фонд 3004 в Центральном архиве города Москвы (ЦАГМ), фонд 7383 в Центральном архиве Московской области (ЦГАМО), фонд р-5629 в Рязанском архиве (ГАРО), фонд 985 в Смоленском (ГАСО), фонд р-3354 в Тульском (ГАТО), фонд р-1033 в Ярославском (ГАЯО).

Они охватывают многочисленные проблемы истории Русской Православной Церкви, в первую очередь, государственно-церковных отношений в 1943–1990 гг. по региону Центральной России.

Материалы этих фондов представляют большую ценность. Ведь Совет контролировал и фактически управлял всей деятельностью Московской Патриархии и ее епархий, вплоть, до конца 1980-х годов. Необходимо отметить то, что до самого конца 1980-х годов вся сколько-нибудь значимая церковная переписка не могла пройти мимо уполномоченного. Помимо него религиозные деятели не только не могли решить какие-то серьезные вопросы с исполкомом или предприятиями, но даже и такие элементарные вопросы, как, например, приобретение церковной организацией пишущей машинки, требовали его санкции. Он выдавал регистрационные справки священнослужителям, рассматривал вопросы об открытии и закрытии церквей, регистрации религиозных объединений и священнослужителей. Им велась переписка, касающаяся Церкви, как с религиозными, так и с государственными органами. Чаще всего эти письма представляют из себя либо какие-то жалобы, либо ходатайства об открытии церквей и против их закрытия, или же наоборот – письма атеистов, требующих закрыть храмы.

Для написания первого параграфа второй главы диссертации большое значение имели архивные уголовные дела, снятые с оперативного учета, архива УФСБ России по Ивановской области. С ними стало возможно ознакомиться после того, как они были рассекречены. Эти документы хорошо передают атмосферу тех лет, то давление, которое оказывалось на Церковь со стороны советских спецслужб.

Статистическими данными о количестве православных религиозных организаций в период 1990–2000 гг. обладают только территориальные управления Федеральной регистрационной службы и местные епархии. Сведениями о количестве православных священнослужителей в этот период обладают только Патриархия и епархии. Однако епархиальные документы, особенно новейшего времени, на сегодняшний день еще в основном закрыты для исследователей. Управления Федеральной регистрационной службы в разных областях также по-разному смотрят на вопрос  предоставления ученым информации о количестве зарегистрированных ими в этот период православных религиозных организаций. Например, в Управлении по Московской области такая информация вообще отсутствует. Управления по Костромской и Владимирской области отказали в предоставлении такой информации. Управления по Смоленской и Тульской областям не только предоставили запрошенную информацию, но и размещают сведения о зарегистрированных религиозных организациях на интернет-сайте Управления.[65] Все это говорит о том, что процессы предоставления информации неотлажены пока даже в органах Министерства юстиции, соответственно, исчерпывающие статистические сведения о количестве православных религиозных организаций в 1990–2000 гг. в рамках научного исследования получить не представляется возможным.

3) Документы церковных учреждений.

а) Общецерковные документы Русской Православной Церкви. Многочисленны материалы Русской Православной Церкви, важнейшие из которых опубликованы. Они отражают важнейшие процессы, происходившие во внутрицерковной жизни, в церковно-государст-венных и церковно-общественных отношениях.

 Это, в первую очередь, официальные опубликованные документы Московского Патриархата. К ним относятся деяния совещания глав и представителей автокефальных Православных Церквей, Поместных и Архиерейских Соборов, журналы заседания Священного Синода, обращения Святейшего Патриарха на Епархиальном Собрании г. Москвы.[66]

Опубликованные на страницах «Журнала Московской Патриархии», других изданий, вышедшие в виде отдельных сборников, официальные церковные документы позволяют видеть в динамике мнение руководства Русской Православной Церкви по самому широкому кругу вопросов, касающихся как внутрицерковной жизни, так и отношений Церкви с государством и обществом. В них содержатся данные о состоянии Церкви. На Поместных и Архиерейских Соборах обсуждаются и принимаются решения по принципиальным «богословским, каноническим богослужебным и пастырским вопросам, касающихся как внутренней, так внешней деятельности Церкви; канонизации святых и утверждению богослужебных чинопоследований»[67].

Причём необходимо отметить, что на сегодняшний день в Русской Православной Церкви, согласно уставу о её управлении, существуют два вида Соборов: Поместный и Архиерейский.

В годы Советской власти, Поместные Соборы прошли в 1945, 1971, 1988 и 1990 годах. В настоящее же время все принципиальные вопросы церковной жизни решаются Архиерейскими Соборами (1994, 1997, 2000 годы), которые, как это и следует из церковной традиции, фактически объединили в себе функции Поместных и Архиерейских Соборов (в том виде в каком они прописаны в Уставе об управлении Русской Православной Церковью).

Священный Синод, возглавляемый Патриархом, осуществляет в Церкви центральную внутрицерковную законодательную, исполнительную и судебную власть между Соборами. Поэтому в его решениях отображены практически все значимые моменты текущей церковной жизни.

Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II в своём ежегодном обращении на Епархиальном Собрании г. Москвы даёт общую характеристику состояния церковной жизни за год.

Нужно отметить  и такой важнейший для рассматриваемой темы документ, как «Основы Социальной Концепции Русской Православной Церкви» принятый Архиерейским Собором 2000 года.

По характеристике авторов документа, он «излагает базовые положения церковного учения по вопросам церковно-государственных отношений и по ряду  современных общественно значимых проблем. Документ также отражает официальную позицию Московского Патриархата в сфере взаимоотношений с государством и светским обществом. Помимо этого, он устанавливает ряд руководящих принципов, применяемых в данной области епископатом, клиром и мирянами.

Характер документа определятся его обращённостью к нуждам полноты Русской Православной Церкви в течение продолжительного исторического периода на канонической территории Московского Патриархата и за пределами таковой»[68].

Статистические сведения расположены в основном  в ежегодном выступлении Патриарха Московского и всея Руси на Епархиальном Собрании города Москвы, в его выступлениях на Поместных и Архиерейских Соборах. Это данные о количестве храмов, монастырей, духовных учебных заведений, священнослужителей, о финансовом положении религиозных организаций. Имеющиеся данные очень разрозненны, имеются не по всем регионам Центральной России.

Обширная информация о положении Русской Православной Церкви к 1943 году имеется в большом документальном собрании, опубликованным Православным Свято-Тихоновским гуманитарным университетом города Москвы «Акты Святейшего Патриарха Тихона Московского и всея Руси. Позднейшие документы и переписка о каноническом преемстве церковной власти. 1917–1943. Сборник в 2-х частях./ составитель М.Е. Губонин.» (М., 1994). Эти документы позволяют исследователю лучше понимать психологию духовенства и мирян, сформировавшуюся к 1943 году в ходе десятилетий репрессий, а, соответственно, правильно понимать и происходящие в послевоенные годы во внутрицерковной жизни процессы.[69]

б) Епархиальные документы. Большой интерес для исследования процессов внутрицерковной жизни представляют архивы епархиальных управлений. Нужно отметить, что это закрытые документы. В силу объективных причин знакомство с ними затруднено для исследователя. Между тем в них сосредоточены переписка епархий с Патриархией, дела, отражающие положение монастырей и храмов, личные дела священнослужителей, переписка с органами государственной и муниципальной власти, предприятиями и организациями. Автору удалось ознакомиться достаточно подробно с материалами текущего архива Ивановского епархиального управления в период 1998–2006 гг. Особенно необходимо выделить использование в настоящей работе материалов личных дел священнослужителей. Это закрытые документы и знакомство с большим количеством таких дел позволило усилить понимание сути многих процессов внутрицерковной жизни.

 Единственным в регионе систематизированным и сравнительно доступным для исследователя церковным архивом является архивный отдел Тверской епархиальной научной библиотеки. Все документы в ней систематизированы в соответствии с общими архивными требованиями (описи, дел, листы). Фактически это на сегодняшний день образцовый епархиальный архив. Как и в других архивах епархиальных управлений в нем имеются документы за весь изучаемый период, что имело большое значение при подготовке работы.

К сожалению, в силу закрытости данной информации, в ходе проведения данного исследования удалось подробно изучить лишь материалы текущего архива Ивановского епархиального управления, а также использовать Тверские епархиальные документы, уже обработанные в научном плане Тверской епархиальной научной библиотекой. Это помогло более четко обозначить в диссертации проблемы, стоявшие во внутрицерковной жизни в Центральной России в изучаемый период

в.) Архивы местных православных религиозных организаций  Собрания документов религиозных объединений в составе епархии, таких, как Свято-Успенский мужской монастырь г. Иваново, Свято–Введенский женский монастырь г. Иваново, Ивановское Духовное училище, Свято-Алексеевская Иваново-Вознесенская Православная Духовная семинария располагают сравнительно небольшим количеством документов, но тоже могут представлять определенный интерес в качестве дополнительного фактического материала к документам Ивановского епархиального управления.

Сборник делопроизводственных документов, как местных, так и региональных, как государственных, так и церковных, опубликован Г. Штриккером. Его сборник «Русская Православная Церковь в советское время (1917–1991)» – интересный свод опубликованных документов по рассматриваемой теме[70].

Интересные и достаточно подробные материалы дала периодическая печать, как вид источников по изучаемым в диссертации проблемам.

Различные публикации в центральной и местной прессе  показывают историю Русской Православной Церкви по разным направлениям. Сюда можно отнести публикации в газетах «Известия», «Правда», журнал «Известия ЦК КПСС», где приводились сведения о взаимодействии с Церковью высшего советского партийного и государственного руководства. В региональных газетах, таких как, например, « Ивановская газета», «Рабочий край» (Иваново), «Губернский дом» (Кострома) и др. приводятся сведения о взаимодействии Церкви с государством и обществом на региональном уровне.

Официальные советские печатные издания часто писали о Церкви настороженно, с позиций атеизма. Но в 1990-е годы ситуация изменилась и можно было встретить много доброжелательных по отношению к Церкви публикаций. Однако конфликты между Церковью и светской печатью оставались и в 1990-е годы, что отражалось на страницах некоторых изданий. Правда, конфликт носил, как правило, не мировоззренческий, а скорее «бытовой» характер. У Церкви усиленно выискивались « темные пятна».

Церковную периодику также можно разделить на центральную и областную (епархиальную). В центральных изданиях Русской Православной Церкви – «Журнале Московской Патриархии», газете «Московский церковный вестник», содержится много важной информации по Церкви в целом, но достаточно мало материалов по епархиям. Для изучения же регионального аспекта проблемы большой интерес представляют епархиальные, монастырские и приходские издания, такие газеты как: «Московские епархиальные ведомости», «Ивановский епархиальный вестник», «Костромские епархиальные ведомости», «Журнал Ивановской епархии», «Владимирская епархия. Информационный бюллетень», «Православный Суздаль», «Слово утешения» (Иваново), «Православная газета для простых людей» (Владимир), «Яко с нами Бог» (Иваново), «Глагол» (Коломна), Дмитровский вестник (Дмитров), «Угрешские вести» (Дзержинск), «Тульские епархиальные ведомости» (Тула),  «Благовест» (Кострома) и  др.

В этих изданиях не только отражаются конкретные события текущей епархиальной жизни, но и во многих публикуются экскурсы в историю епархии, публикуются биографии архиереев и других церковных деятелей данной епархии. Несмотря на то, что епархиальная пресса появилась лишь в 1990-е годы, в ряде случаев она может служить источником и для изучения 70–80-х годов.

В связи с развитием новых информационных технологий все большую актуальность для проведения исторических и иных исследований приобретают материалы, размещенные в сети «Интернет». Наиболее объемно в сети «Интернет» материалы по истории Русской Православной Церкви представлены на сайте «Библиотека Якова Кротова», сайте ЦНЦ «Православная энциклопедия» («Седмица»), а также на сайте управления делами Московской Патриархии («Patriarchia»).

Впрочем, необходимо отметить, что по проблеме настоящего исследования материалы «Интернета» в основном дублируют существующие на бумажных носителях. Что касается новостей церковной жизни, то они стали активно размещаться в электронных изданиях уже в 21 веке, а до 2000 года их размещение носило локальный характер. Несмотря на это, публикации электронных изданий также были частично использованы в диссертации.

Далее в диссертации были использованы мемуары.[71] Они ярко, хотя порой и субъективно рисуют процессы, происходившие во внутрицерковной жизни, развитие отношений Церкви с советским государством и обществом. Авторы воспоминаний в своих книгах, статьях, дневниках дают свои эмоциональные оценки событий, очевидцами которых им довелось быть. В 1990-е годы и в начале ХХI века стала возможной публикация этих интереснейших документов.

1960–1970-е годы хорошо анализируются в воспоминаниях архиепископа Василия (Кривошеина), священника Димитрия Дудко, митрополита Иоанна (Снычева), и других[72]. Как правило, каждый автор анализирует отдельный, наиболее значимый для него период и связанные с ним впечатления.

Например, архиепископ Василий (Кривошеин) дает свои характеристики многим видным деятелям Русской Православной Церкви ХХ века, рассказывает свои впечатления – архиерея, проходящего служение за рубежом, от советской действительности. На священника Димитрия Дудко огромное впечатление произвели его арест и последовавшее выступление на телевидении. В своих записях он обосновывает сотрудничество с КГБ и официальные заявления необходимостью вернуться к семье и пастве. Однако чувствуется, что сам он себя не вполне убеждает. Он признает, что «проявил слабость, оказался немощным, и за это его многие ненавидят, отступились от него. И здесь неподдельный вопль исторгается из души человека, который еще вера призывал к смелости, обличал слабость: да, я слаб, не оправдал ваших надежд, но за что вы, которых я, понимая немощь людскую, прощал, почему же вы, как христиане, не можете простить меня?!»[73].

Отдельный вид источников – художественная литература, посвященная религиозной проблематике. Формируя у читателя определенное эмоциональное отношение к поднятой проблематике, она тем самым играет существенную роль в формировании общественного отношения к религиозным вопросам. Причем если в Советский период издавалась исключительно атеистическая художественная литература,[74] то в постсоветской России появляется много книг, написанных о верующих людях с православных позиций.[75]

Использование данной литературы в исследовании помогает лучше понимать процессы, происходившие в церковно-общественных отношениях. Начинают публиковаться и православные художественные произведения, созданные русскими авторами в годы советской власти – тайно или в эмиграции[76].

Необходимо отметить, что в художественных произведениях, как в зеркале отражались происходившие в государстве и обществе процессы. Однако позиция автора зависела от того « по какую сторону»  от Церкви он находился. Причем и в советской России  тайно писались апологетические по отношению к Церкви романы и рассказы; и в постоветской России существует антицерковная художественная литература. Поэтому к данному источнику следует относиться очень осторожно в плане его достоверности, используя лишь в контексте других данных. 

Указанные виды источников, особенно архивные материалы, позволяют вместе с литературой изучить проблему истории Русской Православной Церкви в период 1943–2000 гг. по тем проблемам, которые намечены в задачах диссертации. Использование государственных центральных и региональных архивов, привлечение материалов церковных и ведомственных архивов позволило привлечь новые материалы, некоторые из которых вводятся в научный оборот впервые.

Вышеперечисленные источники и литература позволяют рассмотреть тему диссертации достаточно полно.

 


II ГЛАВА

ОТНОШЕНИЯ СОВЕТСКОГО ГОСУДАРСТВА

И РУССКОЙ ПРАВОСЛАВНОЙ ЦЕРКВИ В 1943-1958 гг.

 

 

§1. Положение Русской Православной Церкви в России к 1943 году

 

Священный Синод первоначально поддержал отречение императора Николая Второго и образование Временного правительства, созданного Временным комитетом Государственной Думы с согласия Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов. Имеющее столь небольшой уровень легитимности правительство, провозгласив всевозможные политические и гражданские свободы, ужесточило давление на Православную Церковь. Отнимая у нее те права и привилегии, которыми она пользовалась в Российской империи, Временное правительство желало контролировать церковную жизнь так же жестко, как императорская власть. Оно грубо вмешивалось в кадровую политику Церкви, изъяло из ее ведения сеть церковно-приходских школ.

Февральская революция 1917 года изменила положение Православной Церкви в России. Революционные настроения широко распространились и в среде духовенства, создавая почву для масштабного обновленческого движения. В то же время, в этих тяжелейших исторических условиях, Православная Церковь в России смогла осуществить проведение Поместного Собора 1917–1918 гг. и выборы Патриарха, которым был избран митрополит Московский Тихон (Беллавин).

Еще более тяжелым и трагическим положение Церкви стало после Октябрьской революции 1917 года. С первых ее дней  стал завязываться трагический конфликт Русской Православной Церкви с новой властью. Свою борьбу за власть и уничтожение старого строя большевики соединили с борьбой против Русской Православной Церкви, так как она отождествлялась ими со старой Царской Россией.

Конфликт обуславливали не только идеологические причины – воинствующе атеистическое мировоззрение многих из вождей революции (в первую очередь, Л. Д. Троцкого). Имелись и причины политического характера. Они заключались в том, что значительная часть духовенства не считала лидеров Октябрьской революции законной властью, надеялась на проведение легитимного Учредительного собрания. В большевиках видели государственных преступников, захвативших власть на недолгое время путем военного переворота, и относились к ним соответственно.

Поэтому, в разгар революционной борьбы и гражданской войны, такую позицию представителей Церкви, наиболее агрессивно по отношению к ней настроенным революционерам, несложно было проецировать на всю РПЦ. Это как бы оправдывало ведение антицерковной борьбы не только идеологическими методами и путем создания своего  законодательства о религии, но и путем прямых репрессий и карательных операций. Особенно ярко это проявилось уже после гражданской войны, в массовых репрессиях в ходе изъятия церковных ценностей.

Однако Церковь не сдавалась, делались попытки активизации церковной деятельности за счет открытия новых епархий.

Первые попытки Советского Правительства уничтожить Русскую Православную Церковь с помощью одной грубой силы оказались неудачными. В наступлении на Русскую Православную Церковь, особенно на Патриарха Тихона, большевики прибегли к помощи обновленческого раскола. С помощью административной поддержки Советской власти, в том числе репрессивной по отношению к их противникам,  обновленцы начали быстро распространяться по стране. Свою борьбу они направляли, в первую очередь, против архиереев и монашествующих; пытались и в церковной жизни провести революционные преобразования.

Часть духовенства, не разделявшая реформаторских устремлений обновленчества, но напуганная кровавым террором признала раскольническое обновленческое Высшее Церковное Управление; одни по малодушию и в страхе за собственную жизнь, другие в тревоге за Церковь.

Но и обновленцы не долго пользовались покровительством со стороны советской власти. Со временем предоставленные им храмы стали пустеть, в немногочисленных же приходах Православной Церкви собиралось все больше верующих. Своими интригами обновленцы способствовали аресту Патриарха Тихона в мае 1922 года. Когда ему стало ясно, что Церкви придется долго сосуществовать с советской властью и что обновленческий раскол в союзе с государством представляет угрозу для традиционного православия, он начал искать, исходя из принципа политической лояльности соответствующую гражданскую позицию Церкви во враждебном к религии государстве, стараясь придать ей новозаветную основу. Он сделал официальное заявление, в котором сказал, что раскаивается в своей антисоветской деятельности, решительно отмежевывается как от зарубежной, так и от внутренней монархическо-белогвардейской контрреволюции[77].

Продемонстрированная в «раскаянии» Патриарха Тихона лояльность по отношению к советскому государству отвела от Церкви самую страшную угрозу и позволила со временем преодолеть обновленческий раскол, представителям которого с середины 20-х годов даже большевики отказали в поддержке.

У обновленцев один за другим стали отбирать пустующие храмы, но православным их не возвращали, а уничтожали или же использовали в хозяйственных целях.

Нужно отметить, что закрытие храмов зачастую происходило следующим образом. Обновленцы захватывали церкви, но содержать их не могли. Накапливали большую задолженность, а затем церковь сдавали государству и в то же время подавали заявление на другую церковь. Так было с закрытием Преображенской и Троицкой церкви в г. Шуе и с общиной в г. Середе[78].

А в 1937 году гонениям со стороны государственной власти подверглись и обновленцы. В Ивановской области причиной для гонений были обвинения в контрреволюции[79].

В деле НКВД говорится  о попытке создания на территории Советского Союза, так называемой «автокефальной» церковной организации, которая имела бы непосредственную связь с заграницей через восточных патриархов. Влившись филиалом в иностранную церковь «антисоветские элементы» имели бы сильную защиту и покровительство заграничных церковных организаций. По этому делу был расстрелян архиепископ Александр Адвентов[80].

В январе 1938 года в г. Иваново было возбуждено дело против нелегальной контрреволюционной организации церковников, так называемой «Автокефальной черной церкви».

К отягчающим обстоятельствам НКВД относило то, что вся эта деятельность проводилась под прикрытием обновленчества и показаний лояльности Советскому Правительству[81].

Годы Великой Отечественной войны стали временем ликвидации обновленческого раскола. Весной 1943 года началось все нарастающее стихийное возвращение обновленческих приходов в Патриаршую Церковь, однако, окончательный перелом произошел в конце года. Решающими факторами здесь явились избрание митрополита Сергия Патриархом и прием И.В. Сталиным церковного руководства, удовлетворение предложений и пожеланий последнего. Теперь обновленчество утрачивало свою юридическую сущность и в глазах Правительства[82].

Еще до открытых на них гонений многие из обновленческих иерархов и священнослужителей стали приносить покаяние и возвращаться в Православную Церковь. Священник Евфимий Преображенский при возвращении из обновленчества приносил покаяние, во время которого, при скоплении до 500 человек, на заданные вопросы о причинах перехода в свое время в обновленчество заявил о том, что он в обновленцы перешел под давлением органов советской власти для того, чтобы самому не подвергаться преследованиям, а также защитить от них своих детей. С подобными заявлениями выступали и другие[83]. Митрополит Павел (Гальковский), управляющий Ивановской епархией в 1929–1936 годах, принял публичное покаяние от священников-обновленцев Димитрия Невского, Владимира Вознесенского, Николая Свирелина, Ефимия Преображенского и других[84]. Через покаяние вернулся в православие из обновленчества епископ Михаил (Постников), управляющий епархией в 1947 году[85].

Всего, по некоторым сведениям, принесли покаяние 25 обновленческих архиереев старого – до 1923 года поставления (т. е. рукоположенные не обновленцами) и 13 архиереев нового поставления. Таким образом, в 1946 году остатки обновленчества практически прекратили свое существование[86].

Ликвидация обновленческого движения сопровождалась давлением на него государственных органов. Советское руководство, прежде всего из прагматических соображений, осенью 1943 года сделало окончательный выбор в пользу Московской Патриархии. Его диктовала Сталину политическая ситуация в СССР и за рубежом. Кроме того, Патриаршая Церковь была кровно заинтересована в ликвидации расколов. К середине 1940 годов обновленчество практически исчезло[87].

После смерти Патриарха Тихона правительство не допустило выборов нового Патриарха. В дискуссии о преемственности в иерархических структурах шла речь, как о каноничности кандидатов, так и об их позиции по отношению к государству. Наконец Митрополит Сергий (Страгородский) взял верх над своими внутрицерковными противниками, которые отвергали все попытки устроения Церкви в советском государстве, как губительные для души, как служение антихристу, как готовность к компромиссу. Митрополит Сергий, как и Патриарх Тихон, не желавший «отойти ни на йоту от настоящей веры», был, однако, достаточно реалистичен, чтобы не искать место Церкви в катакомбах, а нести тяготы подсоветской жизни вместе со всем многострадальным народом. Декларация митрополита Сергия от 27.09.1927 до самого 1990 года определяла отношение Русской Православной Церкви к государству[88].

В частности, в декларации говорится: «Мы хотим быть православными и в то же время сознавать Советский Союз нашей гражданской Родиной, радости и успехи которой – наша радость и успехи, а неудачи – наши неудачи. Всякий удар, направленный в Союз, будь то война, бойкот, какое-нибудь общественное бедствие или просто убийство из-за угла, подобное Варшавскому[89], сознается нами как удар, направленный на нас. Оставаясь православными, мы помним свой долг – быть гражданами Союза «не только из страха, но и по совести», как учил нас апостол» (Рим. 13, 5)[90].

Митрополитом Сергием были найдены пути шаткого, но компромисса с Советской властью. В обмен на полную политическую лояльность, Церковь получила возможность создания Патриаршего Синода, начать долгую и трудную работу по воссозданию на законных (в рамках Советского государства) основаниях всей своей церковно-административной структуры.

15 мая 1932 года было опубликовано правительственное Постановление, объявлявшее в стране «безбожную пятилетку». Еще в 1925 году возникла всесоюзная организация «Союз безбожников» (с 1929 года – «Союз воинствующих безбожников»), имевший целый ряд отделений на местах, они вели активную антирелигиозную агитацию.

Началось массовое закрытие церквей. Епархий, как административных единиц к 1939 году уже почти не существовало, и отдельные приходы поддерживали нерегулярную связь с Патриархией[91]. К 1939 году во всей России осталось лишь около ста соборных и приходских действующих храмов.[92] Закрытие храмов продолжалось вплоть до самой Великой Отечественной войны.

Постепенное снижение масштабов репрессий в этот период, не означало их прекращения. Так, в 1939 году количество арестованных по церковным делам священнослужителей и мирян упала по сравнению с 1937–1938 гг. в десятки раз, однако все же составило 1500 человек (из них 900 расстреляно). В 1940 году их было соответственно 5100 и 1100, в 1941 г. – 4000 и 1900, в 1943 – 1000 и 500.[93]  

Нужно остановиться и на советском законодательстве в отношении Церкви, которое сформировалось к 1929 году и с незначительными изменениями сохранялось до 1990 года. 20 января 1918 года был принят, а 23 января опубликован декрет СНК, вошедший в историю под названием «Об отделении Церкви от государства и школы от Церкви». В декрете провозглашалось запрещение религиозным обществам владеть собственностью, лишение их прав юридического лица и национализация церковного имущества[94]. 8 апреля 1929 года ВЦИК и СНК РСФСР приняли постановление «О религиозных объединениях», по которому вся жизнь последних ставилась под контроль государства[95]. Священнослужители исключались из состава «двадцаток», религиозным объединениям запрещалась благотворительная деятельность, частное обучение детей религии, дозволенное Декретом 1918 года об отделении Церкви от государства, интерпретировалось в предельно суженом объеме лишь, как право родителей обучать религии своих детей[96]. И по этому репрессивному закону, по которому «служители культа» были лишены даже избирательных прав, Церкви пришлось жить многие десятилетия, причем были мнения, что и он слишком мягок[97].

Советское государство ни в коей мере не собиралось считаться с внутренними установлениями, иерархией каких бы то ни было религий, и Православия в том числе. Церковь была поставлена в условия полулегального существования.

Согласно с постановлением народного комиссариата юстиции и внутренних дел от 19 июня 1923 года «ни одна религиозная организация не имеет права вмешиваться, как власть имущая, в деятельность какой-либо другой религиозной организации против ее воли… ибо отдача в ее пользование храма или молельни местным исполнительным комитетом происходит не в пользу какой либо церковной иерархии, а лично тем гражданам, которые подпишут договор с исполнительным комитетом»[98].

Тем самым государство подрывало основу для деятельности Русской Православной Церкви, основой которой является иерархичность. Исходя из смысла этого постановления, каждый приход оказывался «самоуправляемым», его актив, следуя букве советского права, вполне мог игнорировать распоряжения епископа.

Русская Православная Церковь – единая организация, с единой иерархией и ей естественно было обладать в целом единым имуществом. После октябрьской революции все церковное имущество было национализировано, право же бесплатного пользования церковными и молитвенными зданиями было предоставлено исключительно группам верующих или религиозным обществам, причем, всякого рода центральные организации (всероссийские, епархиальные и т. д.), а также съезды религиозных обществ и избираемые ими исполнительные органы, не могли: 1) обладать культовым имуществом или получить его по договору; 2) заключать какие бы то ни было имущественные договоры и сделки; 3) устанавливать принудительные сборы[99].  Таким образом, вся высшая церковная иерархия практически оказывалась лишенной источников существования, так как не только все имущество было у нее отнято, но и появились законодательные препятствия к получению обязательных взносов от приходов.

Согласно Постановлению ВЦИК и СНК РСФСР от 8 апреля 1929 года религиозные общества и группы верующих были лишены прав на статус юридического лица. Каждое религиозное общество или группа верующих могли пользоваться только одним молитвенным помещением. Число учредителей религиозного общества должно было составлять не менее 20 человек[100]. Духовенство было лишено избирательных прав.

Конституция СССР 1936 года, провозглашавшая равноправие граждан и свободу совести, тем не менее, предоставляла лишь право на «свободу отправления религиозных культов и свободу антирелигиозной пропаганды»[101].

Таким образом, неравноправие верующих и атеистов было закреплено конституционно. Безбожники имели все возможности для активной деятельности, а религиозным объединениям воспрещалось: «1) создавать кассы взаимопомощи, кооперативы, производственные объединения и вообще пользоваться находящимся в их распоряжении имуществом для каких-либо иных целей, кроме удовлетворения религиозных потребностей; 2) оказывать материальную поддержку своим членам; 3) организовывать как специально детские, юношеские, женские молитвенные и другие собрания, так и общие библейские, литературные, рукодельческие, трудовые, по обучению религии и т. п. собрания, группы, кружки, отделы, а также устраивать экскурсии и детские площадки, открывать библиотеки и читальни, организовывать санатории и лечебную помощь»[102]. Существовал и еще целый ряд запретов.

К 1941 году церковная инфраструктура на территории России была практически полностью уничтожена. В то же время перепись 1937 года, в которую был включен вопрос и о религиозных убеждениях, обнаружила, что 2/3 сельского населения, составлявшего тогда большинство, и 1/3 городского населения продолжают считать себя верующими.[103]

Потепление в церковно-государственных отношениях наступило в годы войны. Великая Отечественная война началась 22 июня 1941 года, в день всех святых, в земле Российской просиявших. Начавшаяся война не только не обострила отношения противоречия между Русской Православной Церковью и государством, но напротив подтолкнула Церковь подчинить свою деятельность патриотическому долгу – защите Отечества.

В первый же день войны к народу обратился Патриарший Местоблюститель митрополит Сергий.

В своем послании митрополит Сергий писал: «Фашиствующие разбойники напали на нашу Родину…. Не первый раз приходится русскому народу выдерживать такие испытания. С Божьею помощью и на сей раз, он развеет в прах фашистскую вражескую силу… Православная наша Церковь всегда разделяла судьбу народа. Вместе с ним она и испытания несла и утешалась его успехами. Не оставит она своего народа и теперь…. Положим же души своя вместе с нашей паствой… Церковь Христова благословляет всех православных на защиту священных границ нашей Родины. Господь нам дарует победу»[104].

Затем последовали послания с аналогичным содержанием. Митрополит Сергий выступил с поддержкой партизанского движения и резко осудил епископов, оказавшихся на оккупированной фашистами территории, приветствовавших и благословлявших гитлеровскую армию[105]. С аналогичными обращениями выступили и другие православные иерархи.

Митрополит Сергий, митрополит Алексий (Симанский) и Николай (Ярушевич) выпустили за время войны около 30 патриотических обращений к духовенству и верующим, размножавшихся в большом количестве и приурочивавшихся к тому или иному событию или празднику[106].

Проявления патриотической деятельности Русской Православной Церкви в годы Великой Отечественной войны многообразны. Архиереи и священники не только словом поддерживали народ, но многие из них участвовали в войне в рядах действующей армии.

С конца 1943 года призыва священнослужителей в действующую армию не производилось; воевавшие же, как правило, с фронта возвращались к приходскому служению, что было связано с той высокой оценкой, которую советское правительство дало патриотической деятельности Русской Церкви в годы Великой Отечественной войны.

Нужно отметить также, что священно – церковнослужители и иные церковные работники проходили воинское служение весьма усердно.

Верующими были и многие из советских представителей комсостава. Доподлинно известно, что начальник Генштаба – маршал А.М. Василевский был сыном Кинешемского церковнослужителя. Верующим был маршал Л.А. Говоров, после Сталинградской битвы стал посещать православные храмы маршал В.Н. Чуйков; верующим был также маршал Ф.И. Толбухин (брат его, протоиерей, служил все годы блокады в Ленинграде) Начальник Генштаба В.Н. Шапошников носил финифтевый образ святителя и чудотворца Николая. О Г.К. Жукове известно, что он во всё время войны имел при себе образок святого Георгия Победоносца, которым благословила его мать[107].

С первых же дней войны верующие единодушно откликнулись на обращение митрополита Сергия «трудом и пожертвованиями способствовать нашим доблестным защитникам». Все без исключения приходы начали широкий сбор денежных пожертвований и ценных предметов на нужды страны. Так, в течение нескольких месяцев, верующие одного только Троицкого храма в Горьком, внесли в фонд обороны более миллиона рублей[108].

Катастрофический для СССР ход боевых действий в начале войны заставил Сталина мобилизовать для обороны все национальные резервы, в том числе и Русскую Православную Церковь в качестве народной моральной силы, а также Грузинскую Православную Церковь, баптистов и евангельских христиан, мусульман. Сразу для богослужения открылись храмы, священнослужители, включая епископов, были выпущены из лагерей, а антирелигиозная деятельность приостановлена[109]. Находившиеся в действующей армии священнослужители демобилизовываются при согласии вернуться к церковной службе. В сентябре 1941 года были закрыты антирелигиозные издания, распущен «Союз воинствующих безбожников»[110].

Даже западные исследователи подтверждают, что в годы Великой Отечественной войны повсеместно отмечалось религиозное возрождение в России,[111] а, собственно, информация о якобы существовавшем религиозном возрождении только на оккупированных территориях – миф нацистской пропаганды. 

Русская Православная Церковь оказала Родине и большую материальную помощь. 30 декабря 1942 года митрополит Сергий обратился к архипастырям, пастырям, приходским общинам с призывом соорудить на пожертвования танковую колонну имени Димитрия Донского. Вся Церковь откликнулась на это благословение. В сроки было собрано свыше 8 миллионов рублей, большое количество золотых и серебряных предметов[112]. В советских документах можно встретить самые разные суммарные цифры патриотических взносов Русской Церкви в годы войны – от 50 миллионов до 10 миллиардов рублей. Но, если первая сумма явно занижена, то вторая представляется завышенной. По подсчетам Московской Патриархии, к лету 1945 года было собрано более 300 миллионов рублей, не считая драгоценностей, вещей и продуктов. Представляется, что общая сумма была больше как минимум на несколько десятков миллионов рублей, так как далеко не везде был организован четкий учет взносов[113].

Кульминацией этого процесса, который можно охарактеризовать, как сближение государства и Церкви в «патриотическом единении», был прием Сталиным 04.09.1943 года Патриаршего Местоблюстителя митрополита Сергия (Страгородского) и митрополитов Алексия (Симанского) и Николая (Ярушевича)[114]. На этой встрече Сталин официально согласился на созыв Архиерейского Собора и проведение выборов Патриарха.

 8 сентября 1943 года в Москве состоялся Собор епископов Православной Церкви, созванный для избрания Патриарха Московского и всея Руси и образования при Патриархе Священного Синода, который единодушно избрал митрополита Сергия Патриархом Московским и всея Руси[115].

В большом количестве открывались храмы, священники возвращались из лагерей, снова стал выходить «Журнал Московской Патриархии»[116].

Во время войны позиции Церкви в обществе укреплялись. Этому способствовал ряд факторов. Вот некоторые из них. Фактор первый: тяготы войны, несущие массовые страдания. Трудности военного времени, потери родных и близких, беды и лишения вернули в Церковь часть тех людей, которые покинули ее в предвоенные годы.

Руководство страны во главе со Сталиным вынуждено было считаться с той ролью, которую играет духовенство среди верующих. Нельзя было не учитывать и международный фактор. В антигитлеровской коалиции имелись влиятельные силы, которые следили за положением Церкви в нашей стране. Все эти обстоятельства заставили И.В. Сталина внести существенные изменения в отношения государства и Церкви. Сталин с помощью религиозного вопроса пытался поднять свой престиж  перед международной общественностью, укрепить антигитлеровскую коалицию, где были глубоко религиозные традиции[117].

Великая Отечественная война дала Русской Православной Церкви возможность показать всему миру свою ярко выраженную патриотическую позицию, то, что любовь к Родине для нее сильнее обид и ненависти, вызванных годами жесточайших гонений на религию. Проявление патриотического служения Русской Православной Церкви были многообразны: морально-нравственная поддержка населения страны (через послания, обращения, проповеди), сбор денежных средств, драгоценностей, медикаментов, одежды, продуктов в фонд обороны, большое количество священнослужителей проходило во время войны службу в действующей армии, участвовало в партизанском движении и т. д. Все это способствовало потеплению церковно-государственных отношений.

Давая общую характеристику положению Русской Православной Церкви к 1943 году, необходимо обозначить то, что:

1) революционные преобразования 1917 года не принесли Церкви свободы от государственной опеки; она попадает в еще большую от государства зависимость. При этом антирелигиозные репрессии, начавшиеся в 20-е годы, а в какой-то степени даже раньше, то усиливались, то, спадая, продолжались вплоть до начала 40-х годов. Происходило массовое закрытие храмов. Епархии центра России в полной мере разделили судьбу всей Русской Православной Церкви. К 1943 году церковная инфраструктура в России была в основном разрушена;

2) в этот период формируется советское законодательство о религии, которое с небольшими изменениями продолжало действовать вплоть до 1990 года. Оно не учитывало внутрицерковных установлений, законодательно закрепляло неравноправие верующих и атеистов, лишало Церковь возможности не только участия в рассмотрении государством вопросов, касающихся непосредственно церковных проблем, но практически исключало для Церкви все пути влияния на общество;

3) казалось бы, Церковь имеет все основания для того, чтобы ненавидеть Советский Союз. Но, как только началась Великая Отечественная война,  первым обращается к народу Предстоятель Русской Православной Церкви с призывом не жалеть сил на защиту Родины. Подвиг иерархов, священнослужителей и рядовых верующих в годы Великой Отечественной войны, не смогло не оценить даже безбожное Советское Правительство;

4) часть духовенства и рядовых верующих придерживались принципов, изложенных в «Декларации» Митрополита Сергия, другая же часть считала, что компромиссов с безбожной властью быть не может и место Церкви в катакомбах. Но все же явные кровавые гонения Русская Православная Церковь пережила. Она сохранила свою иерархическую структуру, внутренне единство, определенное количество монастырей и храмов, иерархов и духовенства.

 

§ 2. Церковно-государственные отношения в 1943-1958 гг.,

их динамика, общая характеристика

 

1943–1958 гг. были временем, когда гонения на Русскую Православную Церковь со стороны советского государства были в основном прекращены. Открывались вновь поруганные храмы, из мест лишения свободы, из действующей армии к местам церковного служения возвращались священнослужители. Уже к началу Великой Отечественной войны Русская Православная Церковь, несмотря на все попытки атеистического государства ее уничтожить или хотя бы разъединить, осознала себя единым целым.[118] Тем более укрепила это ощущение церковного единства прошедшая за годы Великой Отечественной войны перемена в церковно-государственных отношениях. После 1943 года Церковь стала играть и роль лица Советской России перед лицом мирового сообщества в религиозном вопросе, что стало особенно важным в послевоенной ситуации.[119]Даже создание Совета по делам Русской Православной Церкви было позитивным шагом, так как через него Церковь получила возможность более-менее полноценного диалога с государством. Однако вряд ли правомочно охарактеризовать 1943–1945 гг. как время «церковного расцвета» в России. Хотя вынашивались даже планы проведения в Москве «Вселенского» Собора Православной Церкви, государство финансировало зарубежную деятельность Московской Патриархии, получившей возможность открыть духовные учебные заведения, начать издательскую деятельность. Хотя Советским правительством финансировались в определенном объёме древние Православные Патриархаты.

Но в то же время не изменилось отношения к Церкви со стороны государства в принципе; предпринимались попытки новых гонений на неё как при жизни Сталина, так, и особенно, после его смерти.

Даже в самый благоприятный период для Московской Патриархии – 1944–1946 гг. – количество смертных казней по церковным делам составляло ежегодно более 100. Эти акции являлись важной составляющей сталинского механизма контроля и устрашения. Масштабы репрессий священнослужителей заметно выросли в конце 1940-х – начале 1950-х годов.[120]

Кроме того, изменение курса не повлекло послаблений налогового бремени. Согласно статье 19 Указа Президиума Верховного Совета СССР «О подоходном налоге с населения» от 30 апреля 1943 года, священники облагались налогом на уровне частных предпринимателей. Максимальный налог составлял 81 % при доходе свыше 7000 рублей в год. Предусмотренная тем же Указом ставка обложения советских служащих налогом составляла 13 %. В 1946 году были переведены на налогообложение, предусмотренное для рабочих и служащих, епископы, сотрудники епархиальных управлений, певчие, преподаватели духовных учебных заведений. На приходское духовенство льгота не распространялась.

В послевоенное десятилетие доходы сельских священников находились в пределах от 500 до 2000 рублей в месяц и облагались налогом от 16 до 40 %. В крупных городах они составляли 5-10 тысяч рублей в месяц и облагались налогом 65 %. Подоходный налог епископата колебался в размере от 30 до 50 %. Освобожден от налогов был только Патриарх. Высокие ставки налогообложения способствовали повсеместной практике укрывательства доходов, в результате чего некоторые священники имели по несколько домов, автомобили. В то же время священники, показывавшие реальные доходы продолжали находиться в тяжелом материальном положении.[121]

В 1943 году митрополит Сергий (Страгородский) был избран Патриархом созванным в чрезвычайной спешке Архиерейским Собором. Возобновил свою работу Священный Синод. В 1945 году прошел Поместный Собор, избравший Патриархом митрополита Алексия (Симанского) вместо умершего Патриарха Сергия. На Соборе был принят весьма важный для того времени документ «Положение об управлении Русской Православной Церковью». Он превращал Церковь пусть в контролируемую, но централизованную организацию, что, после регистрации документа в Министерстве Юстиции, придавало ему характер законного в глазах Советского государства, хотя и входившего в противоречие с основным законодательством о религии, запрещавшего наличие централизованного управления в религиозных организациях.

Созданный в октябре 1943 года Совет по делам РПЦ при СНК СССР был призван осуществлять связь между Правительством СССР и Патриархом, контролировать деятельность местных епархий, информировать Правительство о нуждах Церкви, готовить проекты государственных законодательных актов по церковным делам.

Характерно, что возглавил Совет полковник госбезопасности Г.Г. Карпов, выпускник духовной семинарии, который с 1940 года возглавлял 3-й отдел 5 управления НКГБ, осуществлявший различные антицерковные акции. Заместителем председателя стал также полковник госбезопасности К.А. Зайцев. В беседе с Карповым 13 октября 1943 года В. М. Молотов указал ему и уполномоченных Совета подобрать «из чекистов». Характерно, что Карпов некоторое время совмещал свою новую деятельность с исполнением прежних обязанностей начальника 3 отдела. Вышел в отставку позднее в звании генерал-майора. На его соответствующий вопрос Молотов ответил: «Если Ваше должностное положение в НКГБ не публикуется в газетах и не придано официальной гласности, то я считаю возможным совмещение». Совет по делам РПЦ находился под полной опекой органов госбезопасности  вплоть до середины 1950-х годов.[122]

Решение ключевых вопросов государственной  политики в религиозной сфере И. В. Сталин оставил за собой. Менее важными проблемами в Правительстве занимались Молотов, а с 1946 года Ворошилов, в ЦК ВКП (б) – поочередно Маленков и Жданов. Самостоятельная роль руководимого Карповым Совета на первых порах не была слишком значительной. Конечно, самостоятельность Патриархии была сильно ограниченной, но все же в тот период она касалась и комплектования кадров духовенства.[123]

В конце 1943–1944 гг. Советское Правительство приняло более 10 постановлений, касающихся условий и порядка функционирования религиозных организаций, льгот духовенства, прав и обязанностей государственных органов, ведавших церковной политикой. В первые же месяцы этой работы стало очевидно, что новый церковный курс требует и изменения правовой основы – законодательства о религиозных культах. В конце 1943 года Совет по делам РПЦ сообщал Правительству, что ранее принятые декрет 1918 года и постановление ВЦИК и СНК РСФСР 1929 года, кроме основных положений, устарели и необходимо новое, уже союзное законодательство. Проект его был подготовлен, на заседании Совета по делам РПЦ 7 января 1944 года принят за основу и представлен в Правительство, однако так и остался нерассмотренным. Секретными же постановлениями Совнарком неоднократно вносил изменения в статьи закона 1929 года, касающиеся прав религиозных обществ.[124]

Советом и его уполномоченными в областях проводилась регистрация священнослужителей. Копию Указа о назначении священника или диакона архиерей в обязательном порядке направлял уполномоченному Совета.[125] На каждого «служителя религиозного культа» уполномоченным заводилось дело, при этом заполнялась регистрационная анкета. Например, регистрационная анкета уполномоченного по г. Москве содержала среди прочих следующие графы: социальное происхождение (бывшее сословие родителей), основная профессия или специальность, был ли перерыв по церковной службе, кем работал во время перерыва,  продолжительность военной службы и в каком чине в армиях: царской, белой, Красной Армии, участвовал ли в Великой Отечественной войне, лишался ли избирательных прав, был ли судим, когда и за что, какое наказание отбывал, когда и сколько времени, находился ли на оккупированной территории, какие имеет правительственные награды и за что.[126]

Заполненные регистрационные анкеты показывают, каким непростым был жизненный путь православных священнослужителей в первой половине ХХ века. Например, один из священников с 1920 по 1928 год работал учителем, затем с 1928 по 1934 год служил священником, с 1934 по 1941 год – работа бухгалтером, с 1941 по 1946 – служба в армии, гвардии старший лейтенант медицинской службы, с 1946 по 1947 год – работа санинспектором и лишь в 1947 году, после тринадцатилетнего перерыва – возвращение к церковной службе.[127]

Уполномоченные Совета занимались также проверкой составов учредителей религиозных обществ, членов исполнительных органов и ревизионных комиссий, проверкой выполнения религиозными обществами договоров по содержанию молитвенных зданий и культового имущества, накоплением фактов из жизни религиозных обществ, предоставляли руководству облисполкомов доклады о состоянии и деятельности расположенных на территории области религиозных организаций.[128]

Работа Совета по делам РПЦ и его уполномоченных на местах велась в режиме строгой секретности. В своем приказе от 26 мая 1953 года председатель Совета Г.Г. Карпов приводит два факта разглашения работницами аппаратов областных уполномоченных достаточно несущественных сведений представителям религиозных общин. В одном из случаев «виновная» была уволена с работы, в другом – о ее действиях было поставлено в известность руководство облисполкома.

Председателем Совета было приказано «всем уполномоченным Совета принять надлежащие меры к укреплению дисциплины и повышению бдительности, не допуская впредь фактов болтливости и превышения полномочий сотрудниками их аппарата».[129]

К концу 1940-х годов почти всю работу с Церковью и внутри страны и за рубежом осуществлял Совет по делам РПЦ. Его роль и численный состав заметно выросли. Так в 1946 году количество уполномоченных выросло с первоначальных 89 до 114, а сотрудников центрального аппарата с 9 до 57 человек. До начала 1947 г. Совет по делам РПЦ находился в центре внимания Правительства и МГБ. Так в 1946 году Совмин принял на основе его информации 6 постановлений и 33 распоряжения. Подобная активность и самостоятельность по отношению к партийным органам вызывала у них все большее недовольство. На пока Совет находился под постоянной опекой службы госбезопасности, он мог особенно не тревожиться.

Ситуация изменилась в 1947 году. МГБ стало утрачивать интерес к Русской Православной Церкви, и уже в феврале этого года число уполномоченных сократилось до 105. Их состав также претерпел изменения. К августу 1948 года лишь 20 % уполномоченных были офицерами госбезопасности, остальные пришли с советской (46 %), партийной (19 %) и хозяйственной (10 %) работы.[130]

В начале 1950-х в государственном и партийном аппаратах началась переориентация в отношении к религиозному вопросу. Если Сталин и Молотов выступали в общении с Церковью от имени Советского государства, то с 1953 года эти вопросы переходят в сферу партийного влияния (в том числе атеистического).

На местах отмечается определенное давление на уполномоченных Совета, участвовавших в открытии храмов. При этом Совет не мог им оказать им реальной помощи. Так, например, уполномоченный Совета по Калининской области В. Хевронов писал в ноябре 1951 года его председателю по поводу того, что облисполком лишил его служебного транспорта: «В течение года я пользовался этой машиной и в течение года переживал недопустимый в советских органах нажим некоторых руководящих работников облисполкома, добивавшихся отбора этой машины. В конце концов машина, без ведома Совета и по существу без моего ведома и согласия, руководством облисполкома была передана одному из председателей райисполкомов.

Как  же прореагировал на это Совет? В порядке критики следует сказать, что пока еще никак, хотя и прошло уже пять месяцев после этого унижения авторитета уполномоченного, да и в целом Совета.

Мне кажется, что ни одно Министерство, ни один Главк, ни один орган при Совете Министров не оставили без внимания эту несправедливость к работнику их аппарата».[131]

Данное письмо является определенным свидетельством снижения авторитета, как уполномоченных, так и в целом Совета по делам Русской Православной Церкви в глазах руководителей советских и административных органах на местах.

Одним из главных вопросов в деятельности Совета в первые годы его существования стала проблема открытия храмов. Количество действующих церквей после десятилетий массированных гонений на Церковь в Центральной России было весьма невелико. Например, в 1944 году в Тульской области богослужения проходили лишь в 5 храмах, из них 2 находились в областном центре. Количество же закрытых церквей по области составляло 366.[132]

От верующих Верхнего Поволжья поступали наиболее активные ходатайства, но из них за 1944–1945 гг. удовлетворили не более 5 % . В 1944 году в Ивановской и Ярославской областях возобновились службы в 9 храмах, что составляло чуть более 4 % от общего числа храмов, открытых в тот год Советом по делам РПЦ. В 1945 г. этот показатель возрос до 11 %[133]. За 1945–1948 гг. только в областях Верхнего Поволжья возобновили деятельность 115 храмов[134].

К концу войны были открыты кафедральные соборы Владимирской и Ивановской епархий: Успенский в г. Владимире и Преображенский в г. Иваново[135]. Верующими ставятся вопросы об открытии новых храмов. В 1942 году были предприняты попытки открытия церкви в г. Иваново. Ставился вопрос об открытии Благовещенской, Введенской, Казанской церквей[136]. Верующие ходатайствовали об открытии храмов в с. Никологоры, с. Орехово Сокольского района, с. Зарайское Пучежского района, с. Красносельское Гороховецкого района[137], в с. Пруднов, Песчанов, Кидекши и Б. Борисово[138], в г. Александрове[139]. Малое количество этих попыток увенчалось успехом.

Многие ходатайства об открытии церквей отклонялись местными органами власти. Например, Рязанский облисполком своим решением от 3 апреля 1944 года отказал в открытии церкви в селе Костемерово Желтухинского района. Основанием послужило то, что данное храмовое здание требовало капитального ремонта и использовалось как зернохранилище. При этом ближайшая действующая церковь находилась в 10 километрах от села Костемерово.[140]

В 1944 году в Калининской области поступило несколько сот ходатайств верующих о дополнительном открытии 154 церквей, из них удовлетворены были 12. В 1945 году поступили ходатайства об открытии 24 церквей, удовлетворены были 6.[141]

Но процесс открытия храмов начался. Например, на заседании Совета 26 августа  1946 года было принято решение об открытии церкви в г. Осташков Калининской области, 21 августа – об открытии храма в с. Петровское Калининской области.[142] На март 1950 года в Ивановской епархии было уже 57 открытых церквей[143]. В 50-е годы были предприняты попытки открытия храмов в селе Дунилово Шуйского района, в г. Плес, деревне Кулыево Пестяковского района[144].

Особо активно ходатайствовали об открытии церквей верующие из Центральной России. За 1944–1947 гг. в Совет и к его уполномоченным на местах от верующих Рязанской, Московской, Калининской, Кировской, Воронежской, Горьковской и Ивановской областей поступило 10016 заявлений или 50, 7 % всех заявлений, поступивших из РСФСР.[145]

Наблюдается поддержка Церкви и в государственных учреждениях. Решением Ивановского облисполкома от 8 июля 1950 года был снят с работы председатель исполкома Юрьевецкого района за незаконное получение и расходование денежных средств церковной общины[146].

Ивановской общине старообрядцев 11 мая 1946 года передали древнюю Успенскую кладбищенскую церковь на окраине г. Иваново, после чего ее освятили в честь Казанской иконы Божией Матери[147]. Но, несмотря на старания и хлопоты верующих, в г. Иваново, например, оставался только один православный храм вплоть до 1989 года.

Русская Православная Церковь начинает активную работу по реставрации возвращенных ей храмов. За 1949–1957 годы Московской Патриархией на восстановление и ремонт храмов и монастырей и на выдачу пособий епархиям было израсходовано 25151350 (двадцать пять миллионов сто пятьдесят одна тысяча триста пятьдесят) рублей[148].

В первые годы своего существования (1943–1944) Совет очень неохотно давал добро на открытие храмов. По предписанию Совета по делам РПЦ от 20 апреля 1944 года законными мотивами отклонения ходатайств верующих об открытии церквей могли являться следующие: отсутствие здания для богослужебных собраний, невозможность освобождения здания бывшей церкви, используемого для хозяйственных, культурных или военных целей, непригодность, по заключению технического надзора (ветхость, опасность обвала и т. д.) имеющегося здания бывшей церкви, отсутствие требуемого законом количества верующих (не менее 20), при котором может быть разрешено открытие церкви или молитвенного дома, фальсификация сбора подписей (внесение в списки верующих без их ведома и согласия, внесение в списки несовершеннолетних), а также спровоцированные заявления (когда подписи под заявлением собраны в результате проведения инициаторами специальной организованной работы и агитации, с применением обмана).[149]

Верующие, ходатайствующие об открытии церквей, нередко пытались задобрить уполномоченных Совета денежными или иными подарками. В 1944 году такие факты отмечались Советом по делам РПЦ в Московской, Ивановской, Тульской, Ярославской и ряде других областей. При этом некоторые уполномоченные сообщали об этом в следственные органы, другие ограничивались разъяснением о недопустимости предложения вознаграждения или подарков.[150]

 Самая благоприятная пора для верующих приходилась на 1947–1948 гг. Так, в протоколе от 12 марта 1947 г. отмечается, что из рассмотренных 64 ходатайств удовлетворено 64. В протоколе от 20 мая 1947 г. говорится об удовлетворении всех 62 ходатайств, рассмотренных в этот день. Сама же процедура получения разрешения на открытие храма длилась 2–3 года с момента подачи первого заявления даже в эти лучшие годы.

В Калининской области в 1945 году действовали 86 церквей, из них в городах 13. Кроме этого в облисполком поступили 416 заявлений  об открытии еще 123 церквей. Кроме действующих церквей на территории области имелось 453 здания бывших храмов, из которых 279 использовались под культурные, хозяйственные и военные цели.[151] В 1946 году действовало уже 93 церкви, из них в городах 15. Поступило 310 заявлений об открытии еще 146 церквей, количество действующих к 1947 году составляло 97. Соответственно, в эти годы отмечался и количественный рост духовенства. 1945 году в Калининской епархии служили 85 священников и диаконов, в 1946 году уже 113, а в 1947 году – 123.

К концу 1947 года в 12 из 16 городов Калининской области имелись действующие церкви. Из 47 районов области храмы действовали в 34.[152]

В 1948 году прошли торжества, посвященные 500-летию автокефалии Русской Православной Церкви, в которых приняли участие делегации Константинопольской, Антиохийской, Грузинской, Сербской, Румынской, Болгарской, Польской, Албанской и Армянской Церквей. Торжества проводились при поддержке Советского правительства, желавшего установить доминирующее положение Русской Церкви в православном мире.[153]

Однако уже в 1948 году начинается новый виток антицерковных акций. Прекращается процесс открытия новых храмов, начинается их закрытие. За 1949 год в РСФСР закрыто около 600 храмов. Однако закрытие храмов в данный период носило скорее локальный, чем тотальный характер.

Если, например, в Верхнем Поволжье за 1945–1947 гг. численность действующих храмов увеличилась на 110, то за 1948–1954 гг. уменьшились на 30 храмов[154].

Из секретного инструктивного письма председателя Совета по делам РПЦ от 12 июня 1950 года можно увидеть, что Совет считал  в целом нежелательным проведение ремонтно-восстановительных работ в храмах за счет религиозных общин даже при том, что как пользователи памятников архитектуры, состоящих под охраной государства, они были обязаны эти работы проводить.[155]

На своем заседании 24 августа 1951 года Совет по делам РПЦ постановил не допускать администрирования и изъятия у религиозных общин занимаемых ими под молитвенные цели зданий без согласия Совета.[156]

Однако процесса закрытия храмов это не остановило. К 1953 году во Владимирской епархии насчитывалось 72 действующих прихода, из них 8 городских и 64 сельских. За 1953–1954 годы было закрыто 7 храмов.

Несмотря на многочисленные ходатайства  верующих в 1954-1958 гг., обращенные в том числе и к руководству страны, за этот период не было открыто ни одного храма.[157]

Шел процесс и сноса храмовых зданий. Так 20 февраля 1953 года Рязанским облисполкомом было издано распоряжение о разрешении Каверинскому райисполкому сломать деревянное здание недействующей церкви в селе Агломазово и строительный материал «от слома церкви» использовать для строительства культурно-просветительных учреждений района.[158]

В то же время на заседании Совета по делам РПЦ 15 июля 1953 года было принято решение «в связи с тем, что ряд изъятых по ходатайству местных органов от религиозных общин зданий длительное время не используется по назначению, что возбуждает активность групп верующих – обязать инспекторский отдел более тщательно готовить на Совет вопросы по изъятию зданий, проверяя в каждом случае действительную необходимость и целесообразность изъятия».[159]

Нужно учитывать, что на формирование политики Правительства по религиозным вопросам, большое воздействие оказывала позиция антицерковных коммунистических органов. Силами отдела пропаганды и агитации ЦК ВКБ (б) была урезана самостоятельность Советов по делам Русской Православной Церкви и по делам религиозных культов. Однако в 1955 году вновь начинают открываться молитвенные здания, утихает антирелигиозная пропаганда[160].

Впрочем, в этот период можно скорее говорить о попытке создания видимости потепления государственно-церковных отношений. Характерно, например, что в Рязанской области за 1955 год было возбуждено 34 ходатайства об открытии церквей и молитвенных домов. Все они были отклонены.[161]

В 1920-е годы Советская власть, в рамках антирелигиозной компании, провела акции по ликвидации почитаемых в Православии мощей святых. В послевоенное время стало возможным возвращение некоторых из мощей из антирелигиозных музеев в храмы. В 1947 году Советское Правительство удовлетворило ходатайства Патриарха Алексия о возвращении Церкви мощей Святителя Алексия Московского, святой Анны Кашинской и некоторых других святых, которые  хранились на тот момент в антирелигиозных и краеведческих музеях. Мощи Святителя Алексия были переданы в Богоявленский Патриарший собор г. Москвы, святой Анны Кашинской – в храм города Кашин Калининской области.[162] Также из музеев возвращалась и некоторая церковная утварь.[163]

В некоторых случаях мощи находились в храмах, но в алтаре, где прихожане не имели к ним доступа. Для переноса мощей в храм для общего поклонения было необходимо письменное разрешение Совета по делам РПЦ. Подобное разрешение было дано Советом, например, по вопросу переноса мощей святого Тихона Задонского.[164]

В целом, 1943–1958 годы не вполне можно охарактеризовать как единый период. Поэтому некоторые из современных исследователей делят его на три периода[165], а другие даже на шесть периодов[166]. Государственно-церковные отношения изменялись в зависимости от перемен политической ситуации в стране, большие перемены были связаны со смертью И.В. Сталина.

По мнению некоторых зарубежных авторов, как услуга за услугу во время двух встреч со Сталиным в 1943 и 1945 гг. Церковь взамен относительной литургической свободы и некоторой терпимости государства обязалась служить государственным интересам в области внешней политики и пропаганды[167].

Например, Патриарх Алексий I во время службы по случаю 70-летия И.В. Сталина (21.12.1949 года) сказал: «Сталин – первый борец за мир между народами… наш вождь, чье личное обаяние обезоруживает всякого, кого бы он не встречал, добротой и вниманием к нуждам других… силой и мудростью речей»[168]. Однако можно предположить, что такое отношение Церкви было предопределено самой историей Российского Православия, являющегося наследником Византийского, где симфония Церкви и государства считалась величайшем достижением. Нельзя здесь не отметить и того, что архиерей, ответственный за взаимодействие с государством, председатель отдела внешних церковных  сношений митрополит Николай (Ярушевич), говорил, что на возобновление преследований Церкви в 60-е годы он ответил проповедями против преследователей – «не такими проповедями, которые публикуются в «Журнале Московской Патриархии», но теми, которые произносятся в храмах»[169].

Определенным усилением антирелигиозной борьбы был отмечен 1947 год. Впервые после войны «Комсомольская правда» заявила, что членство в комсомоле несовместимо с верой в Бога. «Учительская газета» писала, что верующий не может быть учителем и восстала против «ложной» теории безрелигиозного образования – образование может быть только антирелигиозным. Главный идеологический орган КПСС журнал «Большевик» провозгласил, что борьба против религии – это борьба против реакционной буржуазной идеологии. Том Большой Советской Энциклопедии «СССР» вышел с утверждением о непримиримости КПСС по отношению к любой религии. Во многих городах были открыты «дома научного атеизма»[170].

Причиной изменения государственно-церковных отношений стало и то, что Русская Церковь недолго играла одну из центральных ролей в «большой политике» советского руководства – с осени 1943 по лето 1948 гг. В этот период она являлась одним из важнейших инструментов реализации наступательной стратегии СССР, осуществления попытки установить доминирующее влияние в послевоенном мире.

Так, докладывая в ЦК ВКП (б) о поездке Святейшего Патриарха Алексия I в Румынию в июле 1947 года, заместитель председателя Совета по делам Русской Православной Церкви Белышев писал, что «поездка Патриарха Алексия в Румынию превратилась в своего рода триумф Русской Православной Церкви».[171] Поездка Патриарха Алексия в Румынию имела большое значение для укрепления дружественных отношений между Румынией и Советским Союзом и способствовала выработке единого мнения двух Православных Церквей по вопросам предстоящего совещания глав Православных Церквей в Москве».[172]

Основными направлениями международной деятельности Московской Патриархии в эти годы были переводы в свою юрисдикцию всех русских заграничных приходов, обеспечение поддержки христианскими конфессиями в восточно-европейских странах режимов народной демократии, борьба с Ватиканом и утверждение своего первенства в Православии и даже во всем христианском мире. Далеко не все из поставленных задач были реализованы. Но это объясняется, прежде всего, их чрезмерной глобальностью, авантюристическим подходом советских государственных органов, разрабатывавших данные планы[173].

Например, как докладывал председатель Совета по делам РПЦ при СМ СССР Г. Г. Карпов в ЦК ВКП(б) Д. Т. Шепилову, 5 июля 1948 года на церковных торжествах, посвященных 500-летию автокефалии Русской Православной Церкви и на совещании глав автокефальных Православных Церквей мира в Москве должны быть приняты резолюции по вопросам: осуждение антихристианской и антидемократической сущности капитализма; отказ Православных Церквей от участия в Генеральной Ассамблее Всемирного Совета Церквей, созываемой 22 августа 1948 года в Амстердаме; о церковном календаре; об англиканской иерархии.[174]

В последние годы жизни И. В. Сталина государственные органы взяли на вооружение тактику постепенного повсеместного ограничения влияния Церкви при сохранении внешне ровных отношений. Антирелигиозная пропагандистская кампания, начавшая было разворачиваться в 1949–1950 гг., вскоре оказалась свернутой. На XIX съезде партии в октябре 1952 г. эта тема практически вообще не поднималась. Но уже в октябре 1949 г. Г. Карпов указал Патриарху Алексию, что «Синоду и Патриархии следовало бы продумать сумму мероприятий, ограничивающих деятельность церкви храмом и приходом». Неоднократные попытки Первоиерарха добиться встречи со Сталиным и как-то изменить ситуацию закончились неудачей. Совет по делам РПЦ все больше сосредотачивался на функциях надзора, хотя от части сохранял прежнюю традицию, порой амортизировал особенно ущемлявшие интересы Церкви указы и постановления.

В 1949 году ЦК ВКП (б) отмечало, что в ряде областей «имеет место значительное оживление религиозной идеологии и возрождение предрассудков, суеверий и варварских обрядов старины («Крестные ходы», «водосвятия», «крещенские» купания в прорубях и т. п.). Все это свидетельствует об усилении активности церковников, добивающихся расширения религиозного влияния на отсталые слои населения».[175] По мнению ЦК «оживление религиозной идеологии является результатом того, что многие местные партийные организации за последнее время ослабили, а в некоторых случаях совершенно прекратили работу  по пропаганде научно-атеистических знаний и заняли в отношении религиозной идеологии небольшевистскую позицию нейтралитета, облегчая тем самым деятельность церковников».[176]

Начиная с 1949 г., постепенно были прекращены службы вне стен храмов, отменены крестные ходы, кроме Пасхальных, ограничены разъезды духовенства по населенным пунктам, не допускалось обслуживание одним священником нескольких церквей. Стали еще активнее преследоваться совершавшие религиозные обряды коммунисты и комсомольцы. Так, бюро Ивановского обкома ВКП (б) по этой причине исключило из партии в 1949 г. 105, а в I квартале 1950 г. – 44 человека. В 1950 г. по рекомендации Совета был принят указ о пострижении в монашество только с разрешения Патриарха, начали призывать в армию учащихся Духовных школ, не имевших сана. Увеличились налоги. В 1951 г. не только стали облагать ими причтовые отчисления в пользу епархии и подарки духовенству, но и заставили в принудительном порядке заставили уплатить соответствующие суммы за 1949–1950 гг.

Еще более тревожные  предпосылки гонений на Церковь появляются в 1954 году, вместе с ростом политического веса Хрущева. По его указаниям Сусловым М.А., Шепиловым Д.Т. и Шелепиным А.Н. было подготовлено постановление ЦК КПСС «О крупных недостатках в научно-атеистической пропаганде и мерах ее улучшения» от 7 июля 1954 года. В нем была подвергнута жестокой критике та линия в отношениях с Церковью, которую проводил Сталин с 1943 года.

1954 год – время массированного наступления на Церковь. Преследовались прихожане, закрывались Церкви, разгонялись молящиеся. Все это вызвало сильнейшую негативную реакцию духовенства и мирян. В ЦК КПСС, правительство стала поступать информация не только о случаях недовольства новой религиозной политикой, но и о росте церковных обрядов, массовом крещении детей.

Впрочем, необходимо отметить, что в это время жесткое давление на верующих было не повсеместным. Иеромонах Анатолий (Берестов) вспоминает об этом так: «В 1953 году я поступил в медицинское училище. Я страстно полюбил медицину. А потом, прослужив в армии, я поступил во 2-й Московский мединститут на педиатрический факультет. Когда мы начали проходить диамат и истмат, я вдруг почувствовал, что это не философия, это — обман. Что заставило меня задуматься о жизни и смерти. И неожиданно для себя я стал верующим человеком, на втором курсе. На 5-м курсе узнали, что я — верующий. Меня решили выгнать из института, несмотря на то, что я был ленинским стипендиатом, единственным на курсе. Сказали: «За аморальное поведение». Я спросил: «В чем же заключается мое аморальное поведение?» — «А Вы, будучи комсомольцем, ходите в церковь и верите в Бога!» За меня вступились. Это дошло, видимо, до начальства, а потом, как я узнал, и до ЦК, и решили меня не трогать. Сняли только с ленинской стипендии.»[177]. Из этого мы можем сделать вывод, что в данное время вера хотя и являлась  препятствием для получения высшего образования, но непреодолимым.

Новый натиск на Церковь получил широкую огласку на Западе и критические комментарии в зарубежной печати. Это оказалось совсем не ко времени и подрывало авторитет советского руководства, предпринимавшего особенно энергичные усилия по выводу страны из изоляции, по смягчению холодной войны и предотвращению угрозы третьей мировой войны. Аргументы противников развязывания новой кампании борьбы с Церковью дошли до Хрущева, и он согласился с ними. По его инициативе 10 ноября 1954 г. было принято новое постановление ЦК под названием «Об ошибках в проведении научно-атеистической пропаганды среди населения». Ссылки на «грубые ошибки на местах» – это обычный прием при обосновании изменения линии партийного руководства, открытая критика которого считалась недопустимой, ведь советскому народу внушалась мысль о непогрешимости партии в лице ее вождей. В постановлении не было и намека на отказ от атеизма как главного идеологического фундамента коммунистической партии, но после издания нового постановления утихла кампания пропагандистской агрессии против Церкви. В последующие годы атеистическое воспитание советского народа велось на, так сказать, конструктивной основе – религии противопоставляли реставрированный культ Ленина, который в последнее десятилетие сталинской диктатуры изрядно потускнел. Кроме того, против антирелигиозных акций выступили часть членов Президиума ЦК – Маленков, Ворошилов и Молотов. И в этом же 1954 году давление на Церковь было свернуто вплоть до начала массовых антицерковных акций в 1958 г. по инициативе Н.С. Хрущева. 1954–1958 годы стали своего рода «затишьем» в государственно-церковных отношениях.

В качестве одного из примеров положительных перемен в церковно-государственных отношений в этот период можно назвать письмо Министерства финансов СССР от 13 декабря 1956 года, согласно которому монахи, на основании справки епархиального управления, не облагались налогом на холостяков, одиноких и малосемейных граждан СССР.[178]

Мы видим, что церковно-государственные отношения в 1943–1958 гг. не были ровными, зависели от многих внешних и внутренних факторов.

1) Возросшая во время Великой Отечественной войны религиозность населения, в первую очередь, женского, необходимость использования религиозного вопроса в международной политике, заставили руководство Советского государства пойти на ряд уступок. Начали открываться храмы, смягчились репрессии по отношению к духовенству и верующим, Советское государство де-факто признало Русскую Православную Церковь централизованной организацией.

2) Был впервые в Советской истории учрежден орган для организации государственно-церковных отношений, которые до этого регулировались лишь карательными структурами. Однако созданный изначально, как Совет, осуществляющий взаимодействие органов Советской власти и Церкви, Совет по делам РПЦ со временем все более стал превращаться в регистрирующий и контролирующий орган, полностью зависимый от атеистически настроенного партийного руководства. Кроме того, кадрово он в основном, особенно на первых порах, состоял из тех же чекистов, которые отвечали за государственную репрессивную политику по отношению к Церкви. Также со временем отмечалось снижение авторитета Совета и его уполномоченных, как в глазах общегосударственных, так и местных органов власти.

3) Впервые в Советской истории государство пошло на массовое, для того времени, открытие храмов. При этом необходимо отметить, что лишь небольшая часть просьб верующих  удовлетворялась. Открытию храмов чинилось много препятствий, как бюрократического, так и внеправового характера. Открытие храмов чередовалось с их закрытием, хотя и не столь массовым.

4) Под давлением государства был ликвидирован обновленческий раскол, ставший ненужным после легализации Русской Православной Церкви.

5) Изменение государственной  политики в религиозной сфере  происходило в зависимости от необходимости в использовании Церкви в государственной пропаганде, как внутри страны, так и зарубежом. При этом для международных и внутренних политических акций использовалась исключительно Патриархия, епархии в этот процесс включены не были.

 

§ 3. Особенности развития внутрицерковной жизни в 1943-1958 гг.

 

Русская Православная Церковь, получившая в 1943 году определенную свободу, возможность проведения Архиерейских и Поместных соборов, избрания Патриарха и Синода, в 1945 году принявшая, признанное государством «Положение об управлении Русской Православной Церкви» в 1943–1958 переживала особый период своей внутренней жизни.

В 1944–1947 гг. было вновь открыто с разрешения Совета по делам Русской Православной Церкви 1270 церквей, главным образом в РСФСР, откуда были многочисленные и настойчивые просьбы верующих. При этом необходимо учитывать, что и после этого количество церквей в РСФСР составляло лишь 5,4 % от их числа в 1914 году.[179]

Если в Архиерейском Соборе, избравшем Патриарха Сергия, приняли участие  лишь 19 архиереев – все, кто в это время находился на кафедрах на неоккупированных территориях, то по состоянию на 31 декабря 1946 года в СССР проходили свое служение уже 63 правящих архиерея Русской Православной Церкви. Из них  около 40 на территории РСФСР, 17 на территории Украинской СССР, остальные в других союзных республиках. Основное количество – 43 архиерея – были рукоположены в сан после 1941 года.[180] Количество священников и диаконов в СССР в 1946 году достигло 9254.[181]

На 1 января 1948 года в СССР было уже 70 архиереев, причем за 1941–1947 гг. было посвящено в епископы 52 человека или 74,35 %. Из числа посвященных в архиерейский сан в дореволюционное время осталось всего 3 человека. Подвергались в разное время репрессиям до 1940 года 32 архиерея или 46 %.

Многих новых епископов этого периода рукополагали из числа овдовевших священников. (Согласно канонам Православной Церкви установлено обязательное безбрачие для епископов и, обычно, в дореволюционной России они рукополагались из числа  тех, кто уже в юные годы принял монашество.)

Так в 1944–1945 годах были пострижены в монашество и рукоположены в сан епископа: священник Сергий Фестинатов (в монашестве Онисим), овдовел в 1942 году, в 1944–1970 гг. епископ, затем архиепископ Владимирский и Суздальский. Протоиерей Леонид Поспелов (в постриге Кирилл), овдовел в 1944 году, в 1946–1947 гг. епископ Ивановский и Кинешемский. Протоиерей Николай Прохоров (в постриге Иларион), овдовел в 1943 году, в 1958–1963 гг. архиепископ Ивановский и Кинешемский; протоиерей Владимир Градусов (в постриге Димитрий), овдовел в 1938 году, в 1947–1954 гг. архиепископ Ярославский и Ростовский; протоиерей Александр Чуфаровский (в постриге Николай), овдовел в 1943 году, в 1951–1963 гг. епископ, затем архиепископ Рязанский и Касимовский.[182]

На 1 января 1948 года было зарегистрировано уже 11846 священников и 1255 диаконов (19,7 % по сравнению с их количеством в 1914 году).[183]

Это с учетом того, что, по данным Совета по делам Русской Православной Церкви, «за 1947 год выбыло из состава духовенства 834 человека. Из них умерло 305 человека, сняло сан 21 человек, лишено сана 106 человек за порочащие поступки и 402 священника уволены за штат по нетрудоспособности (старости). В 1947 году было вновь посвящено в сан священника 575 человек».[184] По мнению Совета «если принять во внимание возраст священников (58,8 % в возрасте старше 55 лет) и естественную убыль, то в ближайшие годы эта убыль духовенства будет расти».[185]

Нельзя не отметить того момента, что в Церковь, вступившую в более или менее благоприятный период своей жизни, потянулись многие случайные люди, которые руководствовались разного рода корыстными устремлениями. Обеспокоенность Патриарха Алексия I этой ситуаций прослеживается в его речи, сказанной при рукоположении епископа Кировоградского Евстратия: «Охраняя святость служения церковного… дерзай очищать вверенную тебе паству от тех, кто под личиной овечьей скрывает лицо волчье, и от тех, кто с корыстными целями  приметается к алтарю Христову»[186].

В своем докладе Ленинградскому уполномоченному, датированному июнем 1951 года профессор Ленинградской духовной академии, А. Осипов являвшийся одновременно секретным осведомителем советских властей[187], дает такую характеристику изменений, которые прошли в духовенстве в 1941–1951 гг.:

а) Кадры духовенства окрепли. Явился новый костяк фанатизма.

б) Часть духовенства безнадежно разложилась.

в) Низших священнослужителей до сих пор маловато и уровень их очень неопределенен, а состав пестр»[188].

Сложно сказать, насколько можно доверять оценкам ренегата. Однако такой авторитетнейший историк Церкви, как протоиерей Владислав Цыпин пишет, что А. Осипов в этом документе «точно определил новую кадровую политику Церкви»[189]. В частности Осипов отмечал, что кадры духовенства «действительно понемногу формируются. И церковники с удовольствием отмечают, что уровень духовенства во многом повысился морально, культурно, идейно. На эти примеры ссылаются, на них базируются, обрабатывая народ»[190].

Особое внимание Осипов уделяет «мелкому обслуживающему церкви персоналу» (пономари, свечницы, алтарницы и т. п.): «Это сила, и тем более грозная сила, что, прикрытые внешним бессилием, они оставлены по существу без должного внимания…. Это люди, не связанные ничем, готовые на всё ради своего фанатизма и во имя своей ненависти. Архиереи прекрасно понимают значение этой среды, и каждый из них окружает себя несколькими представителями её, через которых общается с низами городских, загородных и более отдалённых приходов и тем самым оказывается в силах учитывать подлинное духовное состояние своей паствы»[191].

Большой интерес представляет и следующее наблюдение А.Осипова: «Настроения Патриархии в последние годы претерпели большие изменения: в 1945 году цвели мечты о создании «Московского Ватикана» (слова самого Патриарха Алексия), о постройке дворца, широком международном шествии и внутреннем расширении «до размеров старого доброго времени» (Слова митр. Григория). Теперь настроения изменились: «Нам бы прожить тихо мирно ещё десяток лет, а там история покажет. Надо экономить и сокращаться…. Вот если война будет, так, пожалуй, и снова церкви открываться начнут. «Общий лозунг, передаваемый из центра на ушко архиереям, а от тех священникам: «Тише, незаметнее, спокойнее…»[192].

Начиная с 1950 года сокращается численность духовенства (в основном связанная с тем, что на место выбывших по возрасту или здоровью власти запрещали рукополагать новых).

В связи со случаями рукоположения в священный сан 23–24-летних холостых молодых людей, Священный Синод 31 июля 1952 года принял решение предписать правящим архиереям не рукополагать в священный сан лиц в безбрачном состоянии. Исключения допускались для мужчин старше 30 лет и каждый раз с особого разрешения Синода.[193]

Сокращается и число приходов. Приводимые ниже таблицы, показывают динамику изменения численности духовенства и действующих храмов в 1945–1958 гг. как в Русской Православной Церкви в целом, так и непосредственно по областям Центральной России (данные по 1943 и 1944 годам выявить не удалось, так как статистика на том этапе практически не велась).

 

Таблица 1[194]

Количество священнослужителей и действующих храмов

и молитвенных домов в Русской Православной Церкви в 1945-1958 гг.

 

Год

Число храмов

и молитвенных домов

Количество

священнослужителей

1945

10 243

нет данных

1946

10 544

9 316

1947

14 092

9 683

1948

14 329

11 916

1949

14 477

14 188

1950

14273

13306

1951

13867

12 443

1952

13740

12319

1953

13508

12154

1954

13 422

11977

1955

13 376

11 993

1956

13 417

12 270

1957

13 430

12 386

1958

13 414

12 169


Таблица 2

 

Количество духовенства в регионах Центральной России

в 1948–1957 гг.[195]

 

Год

 

 

 

Область

 

1948

1951

1953

1954

1957

Священ.

Диаконов

Священ.

Диаконов

Священ.

Диаконов

Священ.

Диаконов

Священ.

Диаконов

Владимирская

58

18

81

17

79

19

73

16

77

18

Ивановская

64

9

67

1

67

18

65

14

70

20

Костромская

103

8

81

1

82

3

79

13

79

4

Калининская

110

13

89

10

72

8

73

27

96

8

Калужская

39

9

38

10

32

9

38

13

43

8

Московская

344

86

325

98

319

97

337

150

389

109

Рязанская

129

11

140

85

130

11

129

30

124

13

Смоленская

57

7

53

7

54

7

56

17

н/д.

н/д.

Тульская

68

9

65

11

64

12

66

28

60

10

Ярославская

156

9

152

12

139

12

134

17

143

12

Итого

1128

179

1091

252

1038

196

1050

325

1081

202

 

Из таблиц мы видим, что количество священнослужителей в Центральной России в изучаемый период составляло около 10 % от общего количества священнослужителей Русской Православной Церкви. Количество священнослужителей не было равномерным в разных областях региона. Наибольшим было в Московской области (включая столицу). Также выделялись Ярославская, Рязанская и Калининская области. Наименьшим число священнослужителей было в Калужской области. В Костромской области можно отметить снижение численности духовенства со 103 священников и 8 диаконов в 1948 году до 81 священника и 1 диакона в 1951 году. Остальные колебания численности священнослужителей по региону были достаточно равномерные.


Таблица 3

 

Количество православных храмов в регионах Центральной России

в 1946-1957 гг.[196]

 

Год

 

 

Область

 

1946

1947

1948

1949

1950

1951

1952

1953

1954

1955

1956

1957

Владимирская

60

75

75

74

74

74

72

72

69

69

69

69

Ивановская

43

54

56

57

57

57

56

56

56

56

56

56

Костромская

94

98

99

92

80

85

84

82

80

80

80

80

Калининская

89

97

97

94

94

82

80

80

80

80

84

87

Калужская

33

35

37

38

38

38

38

38

38

38

38

38

Московская

198

211

211

215

214

214

214

213

213

213

213

212

Рязанская

57

82

85

85

85

85

85

85

85

76

76

76

Смоленская

54

60

60

59

57

56

55

54

54

54

54

54

Тульская

16

36

38

39

43

39

39

39

39

39

39

39

Ярославская

148

148

149

147

147

145

145

143

143

143

143

143

Итого

792

896

907

900

889

875

868

862

857

848

852

854

 

Как одну из особенностей этого периода можно отметить неравномерное количество священников и диаконов, например 67 священников и 1 диакон в Ивановской области в 1951 году. Это связано с тем, что диакон не является совершителем богослужения, его функции заключаются в помощи епископу или священнику, которые совершают богослужения. В период тяжелого возрождения церковной жизни в послевоенной России, при наличии определенных объективных трудностей с замещением появившихся с открытием новых храмов вакансий священников, диакон мог рассматриваться как непозволительная роскошь, так как каждый диакон фактически являлся потенциальным кандидатом в священники; поэтому диакона служили лишь с епископами и в важнейших храмах. Постепенное увеличение числа диаконов можно связывать с деятельностью открывшихся духовных семинарий, выпускники которых, нередко совсем молодые люди, какое-то время перед тем, как стать священниками служили диаконами. Также это связано с тем, что пришедшие для церковного служения в зрелом  возрасте люди, прежде чем их рукополагали в священники, должны были какое-то время послужить диаконами, чтобы освоить основы богослужебной деятельности. С этими же двумя факторами связано и то, что, как видно из таблицы, численность диаконов не была величиной постоянной.

Количество храмов было в целом соразмерным числу священнослужителей, но также отмечалась большая разница по областям. Например, в 1946 году в Тульской области было открыто 16 церквей, а в Ярославской 148, т. е. в 9 раз больше (впрочем, уже в 1947 году количество храмов в Тульской области выросло до 36). Уже в 1948 году со страниц «Журнала Московской Патриархии» исчезают сообщения о строительстве церквей. Но и до этого, как пишет Д.В. Поспеловский, ему встретились сообщения о строительстве всего пяти церквей, хотя имелись многочисленные сообщения о ремонте, восстановлении и открытии вновь уже существующих церквей.

Большинство церквей были получены верующими в разрушенном виде и восстанавливались исключительно за счёт религиозных общин[197].

Несмотря на ужесточение атеистической пропаганды середины 50-х гг., в одном отношении это время было для Церкви самым благоприятным за весь советский период истории России. Вначале по амнистии, а потом и через реабилитации стали выпускать на волю священнослужителей, узников лагерей еще с довоенных лет, и тех, кто был арестован после войны за службу в храмах по разрешению оккупационных властей, или как «повторник», или по клеветническим доносам.

7 декабря 1955 г. архиепископу Мануилу дали справку об освобождении из заключения. В бушлате, с котомкой за плечами, он поездом доехал до Куйбышева, оттуда – самолетом в Москву. Патриарх Алексий I принял его и вскоре назначил на Чебоксарскую кафедру. Митрополит Нестор (Анисимов) был освобожден на исходе 1955 г. и по приезде в Москву принят Святейшим Патриархом Алекием I с исключительной теплотой и заботой, 18 июля 1956 г. он был назначен на Новосибирскую кафедру. В 1955 г. освободили арестованного в 1944 г. и осужденного на 12 лет лишения свободы епископа Вениамина (Новицкого). Лагерный срок он отбывал в самых страшных колымских лагерях, где его избивали, сломали позвоночник, в 55 лет он выглядел глубоким старцем, сгорбленным, без единого волоса на голове. 22 ноября 1956 г. епископа Вениамина назначили на Омскую кафедру. Епископ Афанасий (Сахаров), который, по его же словам, провел «в узах и горьких работах 254 месяца» (21) год, в 1954 г. был освобожден из лагеря в Потьме и отправился в Большие Березники, где в инвалидном доме в заключении содержался его духовник иеромонах Иеракс. После свидания со своим другом и духовником, который только ожидал освобождения, епископ Афанасий уехал в Тутаев, а вскоре в Петушки. Кафедры он не получил, а в 1955 г. был назначен председателем Богослужебно-календарной комиссии при Издательском отделе Московской Патриархии. Характерно, что, будучи выпущенным из лагеря, епископ Афанасий был вынужден еще продолжительное время находиться  в инвалидном доме. Об этом периоде своей жизни он писал так: «Здешнюю обстановку нельзя сравнить с лагерной. Здесь в некоторых отношениях бытовые условия почти как домашние. Но, все же, сравнивая жизнь в доме инвалидов с лагерной, я могу сказать только, что это из двух зол меньшее.

С 9-ХI-51 г. я считаю себя полнокровным, свободным гражданином Советского Союза и со всею решительностью протестую против продолжающегося насилия и глумления надо мной и над советскими законами. Во всяком случае, с указанного числа мне должно быть предоставлено право свободно распоряжаться собой, а меня в принудительном порядке изолируют, как поступают со свободными гражданами только в случае их сумасшествия.»[198].

Архимандрит Вениамин (Милов), профессор Московской духовной академии, арестованный в 1948 г., вышел из лагеря в 1954 г. и стал служить настоятелем Ильинской церкви в Серпухове. 4 февраля 1955 г. состоялась его хиротония во епископа Саратовского и Балашовского[199].

Служение епископов в это время проходило в исключительно тяжелых бытовых условиях. Митрополит Иоанн (Снычев) вспоминал впоследствии следующие подробности служения митрополита Мануила (Лемешевского): «Посещение приходов входило в прямую обязанность епархиального архиерея. Оно вызывалось не столько религиозными нуждами верующих, живших в отдаленных районах от областного города, сколько главным образом освящением храмов, постепенно открываемых в епархии.

Посещение приходов сопряжено было с рядом трудностей. Основным транспортом передвижения по области являлись тогда лошадь, машина и пригородный поезд. И так как ни епархия, ни церковный совет не располагали ни машиной, ни лошадью, то трудности начинались от самого дома. Идти на вокзал, да еще с вещами, приходилось пешком, за редким случаем ехать на лошади. А от архиерейского дома до вокзала не менее 4-х километров. Пригородные поезда, как правило, курсировали в ночное время. Отдых прерывался. Вагоны были не благоустроенные, холодные. Зайдешь, бывало, в зимнее время в такой вагон, а там холодище. Пар изо рта так и валит, руки мерзнут. Пока едешь до места, весь продрогнешь. А чего только не увидишь и не услышишь в таких поездах. К дорожным трудностям добавлялись разного рода приключения и церковная обстановка, с которой приходилось невольно сталкиваться»[200].

В то же время с 1955 г. стало правилом присутствие представителей Московской Патриархии на приемах в Верховном Совете и в иностранных посольствах. Это давало возможность церковным иерархам непосредственно общаться с руководителями государства и излагать им свои пожелания и ходатайства. Так, в июне 1955 г. на приеме председателем Совета Министров Н.А. Булганиным премьер-министра Индии Д. Неру Патриарх Алексий I заявил советскому премьер-министру о желательности их официальной встречи, и Булганин ответил согласием. В 1955 г. подобной встречи не состоялось, но Церкви были сделаны серьезные уступки. 17 февраля Совет Министров принял постановление «Об изменении порядка открытия молитвенных зданий», согласно которому Совету по делам РПЦ предоставлялось право регистрировать церковные общины, которые давно фактически действовали без официального разрешения. Кроме того, решения об открытии новых храмов теперь принимались Советами Министров союзных республик, а не СССР, как раньше. В результате количество православных храмов в стране вновь стало расти. В 1955 г. было зарегистрировано 37 неофициально действовавших церквей и открыто 4 новых.

Практически впервые за всю советскую историю Православной Церкви разрешили напечатать Библию, Евангелие, и в 1956 г. они вышли общим тиражом 50 тыс. экземпляров.

9 июля 1956 года Г. Карпов писал отдыхавшему в Одессе Патриарху Алексию I, что его может не беспокоить вопрос об открытии новых храмов – в 1955 г. Было разрешено служить в 41 церкви, а за 6 месяцев 1956 г. – еще в 24; нет препятствий и к передаче Церкви мощей св. Никиты Новгородского, всех зданий Троице-Сергиевой Лавры; в принципе решен вопрос о распространении на часть церковнослужителей трудового законодательства. Сам тон письма свидетельствовал, что работники Совета по делам РГЦ готовы и дальше оказывать Церкви в определенных пределах активную помощь.

В августе 1956 г. Совет Министров РСФСР наконец-то принял давно обещанное решение «О передаче Московской Патриархии зданий и сооружений, расположенных на территории Троице-Сергиевой Лавры в г. Загорске», через год был освящен возвращенный Церкви Троицкий собор Александро-Невской Лавры в Ленинграде, на рабочих и служащих храмов распространили трудовое законодательство, разрешили перезахоронить останки митр. Московского Макария. В 1957 г. Патриархия уже ставила вопросы о возвращении ей Новодевичьего или Донского монастыря, организации церковной типографии, причем при поддержке Совета по делам РПЦ они оказались близки к разрешению.

К 1 января 1957 г. количество зарегистрированных православных храмов в СССР выросло до 13 478, численность духовенства в них достигла 12 288 человек. В качестве примера ситуации на местах можно привести одну из провинциальных областей Центральной России – Рязанскую, где на 1 января 1956 года имелось 76 действующих храмов, где служили 116 священников и 13 диаконов.[201]

Состав архиереев, по мнению властей, изменился к худшему. Из 70 правящих иерархов, в ряды которых влились недавно освобожденные из лагерей, примерно половина подвергалась репрессиям. Многих из них контролировать было крайне сложно. Так, в мае 1957 г. на совещании в Совете по делам РПЦ отмечалось, что умерший полтора года назад митрополит Ленинградский Григорий «не терпел никаких советов уполномоченного и если узнавал про отдельные советы, рекомендованные уполномоченным, то, как правило, делал все наоборот. Преследовал духовенство, которое периодически посещало уполномоченного»[202].

Укреплялось материальное положение Церкви. Так общий приход средств Калининской епархии за 1956 год составил 11.089.634 рубля, (с остатком на 1 января 1956 года). Из них на нужды храмов было израсходовано 6.323.203 рубля, взносы в епархиальное управление составили 2.100.120. рублей, выплата пенсий – 59.750 рублей, остаток на 1 января 1957 года – 2.505.561 рубль.[203]

При этом в данный период епископ мог в любое время назначить ревизию финансовой части храма и, в случае злоупотреблений со стороны церковных советов и ревизионных комиссий, по согласованию с уполномоченным, мог уволить церковный совет и дать разрешение на избрание нового.[204] Однако среди членов церковных советов было немало людей недовольных такой ситуацией. В своей жалобе в адрес председателя Совета по делам РПЦ Г. Г. Карпова члены приходской общины Борисо-Глебского кафедрального собора города Рязани в частности писали: «Мы – хозяева церкви!», «у нас церковь для духовенства, а не для верующих, а верующие есть пчелы, приносящие мед в улей – церковь».[205] 

Относительное благополучие Церкви было очень непрочным. В КПСС имелись влиятельные силы, готовые в любом благоприятном моменте возобновить антирелигиозное наступление. Н.С. Хрущев в 1955 году в беседе с делегацией французских парламентариев заявил: «Мы продолжаем быть атеистами. Мы будем стараться освободить от дурмана религиозного опиума, который еще существует, большую часть народа»[206].

Ещё раз, останавливаясь на церковной жизни тех лет, нужно сказать, что, несмотря на известные объективные трудности, Православная Церковь играла важную роль в жизни многих миллионов людей в нашей стране. Получили продолжение традиционные формы Русского благочестия. Многие верующие обрели себе духовное руководство у довольно многочисленной плеяды чутких и ревностных пастырей, выдвинувшихся в те годы. Важное значение в духовной жизни народа вновь приобрели монастыри, в особенности Православные Лавры Киево-Печерская, Троице-Сергиева и Почаевская, а также Псково-Печерский монастырь, Глинская пустынь и ряд других, куда за наставлением, утешением, а в тревожные послевоенные годы, порой и вспомоществованием, потянулись тысячи богомольцев.

1) Итак, при том, что в 1943–1958 гг. Русская Православная Церковь переживала период внешнего возрождения, количество ее приходов в относительно благоприятном 1947 году  все равно составляло лишь 5,4 % от их числа в 1914 году. Впрочем, это можно объяснить и естественным снижением уровни религиозности населения, живущего в условиях советской действительности, где нормой считался атеизм.

2) Времена благоприятной государственной политики привлекли в Церковь много случайных людей, которые затем с легкостью отреклись от Бога, как только начался новый виток антицерковных репрессий.

3) Отмечалась существенная разница в отношении властей к Патриарху и его ближайшему окружению и к духовенству на местах, в том числе и к правящим архиереям. Если первых даже приглашали на правительственные приемы, то последние продолжали находиться в крайне тяжелых условиях.

4) Началось возрождение традиционных православных, в том числе монастырских, форм духовности, включая крестные ходы, паломничества.

*   *   *

1943–1958 гг. – стали особым периодом в церковной жизни, показавшим, что религиозность русского народа и тяга его к Православию еще очень велики. Прошедшие через репрессии пожилые священнослужители зачастую игнорировали рекомендации властей по свертыванию религиозной деятельности. Появляются новые кадры духовенства, отмечается качественный рост общего состояния священнослужителей. Большую роль в пропаганде религиозного учения, пусть в примитивной форме, начинает играть низовой церковный персонал. Большое значение имеет и возрождение системы духовного образования Русской Православной Церкви. Как только давление государства ослабилось, сразу начался процесс церковного возрождения. Это не могло не волновать атеистически настроенных руководителей Советского государства и стало одной из важнейших причин развернутых Н.С. Хрущевым в 1958–1964 гг. гонений на Церковь.

Кризис церковно-государственных отношений, оформившийся к 1943 году, не мог быть преодолен без пересмотра всей государственной политики в отношении Церкви. Патриотическая деятельность Русской Православной Церкви в годы Великой Отечественной войны, желание хорошо выглядеть перед союзниками, а в послевоенное время – желание использовать церковный потенциал в международной политике – все эти меркантильные и сиюминутные задачи, которые решало Советское Правительство, не могли стать фундаментом для подлинного церковного возрождения в России. Перед Церковью, инфраструктура которой была разрушена десятилетиями гонений, ставилась непосильная задача – стать центром мирового православия и противовесом Ватикану. Естественно, что она была невыполнима, и государство в основном потеряло интерес к Церкви, как инструменту в мировой политике.

Положение Церкви в самой России в центре и на местах было неоднозначным. Если руководство Патриархии после 1943 года приглашается на официальные приемы, имело возможность общения с представителями руководства государства, постоянно выезжали в зарубежные поездки, то на местах, даже управляющие епархиями находились в униженном положении. Они поначалу не имели необходимых зданий, транспорта, выезд на приход был для них проблемой не из-за запрещения властей, а чисто организационно.

Между тем Советским государством было фактически признано «Положение об управлении Русской Православной Церковью», принятое  в 1945 году и восстановившее иерархический принцип внутрицерковного управления. Как положительное явление можно оценить даже создание в1943 году Совета по делам РПЦ при СНК СССР. Впервые в Советской России появился правительственный орган, через который стали возможны более-менее полноценные государственно-церковные отношения, в том числе и на правительственном уровне. Впервые в Советской России начинается и процесс не закрытия, а возвращения верующим ранее закрытых храмов. Однако темпы открытия церквей не соответствовали потребностям православноверующего населения, даже в период наиболее благоприятного отношения к Церкви со стороны Советского Правительства. Советское государство и идейно и законодательно продолжало базироваться на активной атеистической идеологии, что создавало благоприятные условия для новых гонений на Церковь.

 


III ГЛАВА

ГОНЕНИЯ НА ЦЕРКОВЬ В СССР В 1958-1964 гг.:

РОЛЬ В НИХ ГОСУДАРСТВА И ОБЩЕСТВА

 

 

§1. Усиление антицерковной политики Советского государства

в 1958-1961 гг.

 

После Великой Отечественной войны положение Церкви в государстве и обществе начало стабилизироваться. Открываются, новые храмы, духовные школы, выходит «Журнал Московской Патриархии». Но в конце 1950-х начинаются новые гонения на Церковь. Времена хрущевской оттепели обернулись для представителей различных конфессий, в первую очередь, Русской Православной Церкви лютым морозом. Спокойные отношения с Церковью преподносились, как Сталинское наследие, которое следует ликвидировать, хотя именно религиозные организации особенно пострадали от проводимых репрессий. Нагнетание антирелигиозных настроений к концу 1950-х годов в партийных и комсомольских верхах делало почти неизбежной войну с религией[207].

Гонения начались в 1958 году. 4 октября 1958 года ЦК принял секретное постановление «О записке отдела пропаганды и агитации ЦК по союзным республикам «О недостатках научно-атеистической пропаганды», которое обязывало партийные, комсомольские и общественные организации развернуть пропагандистское наступление на религиозные пережитки советских людей. Государственным учреждениям предписывалось осуществить мероприятия административного характера, направленные на ужесточение условий существования религиозных общин[208].

В 1960 году власть Хрущева была настолько прочна, что он смог начать проведение массовых антицерковных мероприятий, в результате которых Русская Церковь в период с 1959 по 1964 год потеряла около двух третей своего организационного состава[209].

В самом начале этих гонений советские органы власти старались осуществить закрытие монастырей и храмов, используя давление на Патриархию. Они прилагали все силы к тому, чтобы убрать из Патриархии тех церковных лидеров, которые открыто таким гонениям противостояли[210]. Из Совета по делам РПЦ с конца 1950 годов также начали постепенно «убирать» всех сотрудников, с сочувствием относившихся к религии.

Как сообщал один из членов Совета после встречи 21 января 1958 года с управляющим делами Московской Патриархии протопресвитером Николаем Колчицким: «Колчицкий информировал меня о том,  что после приема в Совете патриарха, митрополита Николая и его – Колчицкого 17 января и знакомства с новым Заместителем Председателя т.Чередняком П.Г, и вместо Члена Совета т. Иванова т. Сивенковым И.И. Патриарх был взволнован и встревожен двумя обстоятельствами: во-первых – сказал патриарх – я думаю, что это подготовка к уходу т. Карпова с должности Председателя Совета, хотя Карпов мне об этом и не говорил, но это я почувствовал и это было бы для нас крайне нежелательно; второе, на что патриарх обратил внимание, что новые товарищи на меня произвели хорошее впечатление, видно товарищи с соответствующей подготовкой, но нам, вероятно, будет трудно работать, так как они, наверное, были активные в антирелигиозной работе и главное, что они не так опытны, как были тт.Иванов, Белышев и особенно Уткин, которые хорошо знали и разбирались в делах церкви. Колчицкий говорит, что он и митрополит Николай старались успокоить патриарха, но митрополит Николай активно поддержал патриарха в его мнении, что, видимо, Карпов или собирается сам,  или его собираются освободить на пенсию»[211].

Происходившее вызвало глубокую озабоченность председателя Совета по делам Русской Православной Церкви Г.Г. Карпова. В своем письме на имя секретаря ЦК КПСС  Е.А. Фурцевой он отмечал: «...Что я прошу? Я хотел бы, чтобы Вы лично или т. Суслов, или другой Секретарь ЦК КПСС приняли меня.

Личных вопросов в беседе касаться не буду. Я беспокоюсь за дело, которому отдал четвертую часть своей жизни, и после долгих и тяжелых размышлений, когда я подошел почти к грани потери управления собою, я решил обратиться к Вам, т. к. если я не выговорюсь, я никогда не поправлюсь, а главное считаю своим долгом сказать Вам и Центральному Комитету свои соображения, так как вижу очень серьезные недоразумения, которые, если не поправить, могут привести к неправильным и нежелательным последствиям, а это не в интересах государства».

Но ни Фурцева, ни Суслов его не приняли, переложив встречу на заместителя Отдела пропаганды и агитации.

Через восемь дней, 14 марта, он передает помощнику Фурцевой еще одно письмо. Там нет эмоциональных всплесков, оно обстоятельно и выдержанно, целиком посвящено отстаиванию принципов нормализации отношений государства и Церкви. Карпов подчеркивает внешнеполитические интересы страны, в осуществлении которых может принять участие Русская Православная Церковь: «Из 14 автокефальных православных церквей мира 9 церквей целиком поддерживают начинания Московской Патриархии.

...Сейчас предполагается подготовить и провести в течение 1–2 лет Вселенский Собор или Совещание всех православных церквей мира.

...Как же можно проводить эту работу... если мы будем... поощрять грубое администрирование по отношению к церкви и не реагировать на извращения в научно-атеистической пропаганде.

...Я считаю недопустимыми такие действия, как взрыв церковных зданий».

В письме Г. Карпов отметил также недовольство духовенства массовыми фактами администрирования, сослался на размышления Патриарха Алексия об отставке[212].

Патриарх Алексий I очень тяжело переживал происходившие в церковно-государственных отношениях перемены. Его волновало то, что «под видом научно-атеистической пропаганды имеют место факты физического уничтожения Православной Церкви и религии вообще, нарушение этики, когда в газетах и журналах пишут оскорбительные статьи в адрес церковнослужителей, даже умерших»[213].

По указанию Совета по делам РПЦ Патриархия уже к концу 1959 года была вынуждена ликвидировать Сумскую, Челябинскую и Ульяновскую епархии, закрывать монастыри и храмы[214].

Епархии ликвидировались путем слияния тех из них, которые имели незначительное количество приходов по сравнению с соседними епархиями.

В беседе с председателем Совета по делам Русской Православной Церкви Г.Г. Карповым 24 ноября 1959 года  председатель отдела внешних церковных сношений Московской Патриархии митрополит Николай (Ярушевич) заявил, что «патриарх, давая согласие на ликвидацию епархий и монастырей, был вынужден это делать, потому что он просьбу Совета по этим вопросам считал и считает, как приказ Советского Правительства. Кроме того, он не ожидал таких больших осложнений и реакций со стороны монашествующих верующих граждан, как это имело место при ликвидации Кременецкого и Овручского монастырей. Патриарх получил очень много жалоб со стороны правящих архиереев, духовенства и верующих граждан с просьбой и требованиями защищать интересы церкви и в результате патриарх оказался в таком положении, когда фактически он, как глава церкви, призванный защищать интересы церкви, стал сторонником её ликвидации. Патриарх, – продолжал м. Николай, находится в очень неудобном положении, когда его везде считают патриархом, который возродил православную церковь во время и после 2-й Великой Отечественной войны, а теперь спустя 15 лет он становится её ликвидатором. Патриарх считает, что ему целесообразно сейчас уйти в отставку с тем, чтобы не быть свидетелем ликвидации церкви и не нести ответственности за это перед верующими и духовенством и пусть это сделает, заявляет патриарх, мой преемник»[215].

С 1959 года Патриарх Алексий I «настойчиво добивался встречи с Н.С. Хрущевым, чтобы довести до его сведения озабоченность состояния взаимоотношений государства и Церкви.

В 1961 году он жаловался заместителю председателя Совета по делам Русской Православной Церкви Фурову В.Г.: мне верующие пишут, что я плохой глава Церкви, что я не информирую Правительство… Верующие и духовенство считают, что Патриарх своим бездействием потерял авторитет в глазах верующих и духовенства  и не пользуется уважением в глазах советских властей, правительства, которое не хочет его принять»[216]. 

В создавшейся ситуации нужен был спокойный и откровенный диалог руководства Русской Православной Церкви с руководством государства. Однако В. Фуров в одной из  записок в руководящие инстанции предпочёл дать следующие советы: «… Учитывая также, что Патриарх на многое смотрит с позиций прошлого века, на наш взгляд, уместным будет разъяснить ему и некоторые общие проблемы развития нашего советского общества: страна строит коммунизм, развивается наука,  растёт культура людей … Партия и государство заботится о воспитании человека нового общества, свободного от идеалистических в том числе и религиозных предрассудков. И разве неясно какова, перспектива Церкви, скажем, лет через 20–30, когда люди в силу законов  развития общества и в результате воспитания будут атеистами. Это – закономерность развития истории. Так что пусть Патриарх не обижается, что люди рвут с религией и закрывают церкви…»[217]

Н.С. Хрущёв, дважды выступая на XXII съезде КПСС в 1961 году, оба раза касался вопросов борьбы с религией. «Коммунистическое воспитание, – говорил он, – предполагает освобождение сознания от религиозных предрассудков и суеверий, которые всё ещё мешают отдельным советским людям полностью проявить свои творческие силы…. Ведь не может духовное развитие человека проходить успешно, если голова его забита мистикой, суевериями, ложными представлениями».[218]

М.А. Суслов, один из главных идеологов атеизма того времени, называл религиозные настроения людей в ряду таких негативных общественных явления, как тунеядство, пьянство, воровство, хулиганство, взяточничество. Он утверждал, что сосуществование религиозного мировоззрения и социалистической идеологии «невозможно без предательства интересов коммунизма»[219]. 

Перед партийными организациями ставилась задача через 12–17 лет в соответствии с  программой КПСС полностью освободить сознание советских людей от пережитков старого строя, в том числе и от религиозных предрассудков[220].    

Об уровне, на котором проводилась антирелигиозная пропаганда на местах, свидетельствуют следующие высказывания пропагандистов. На вопрос: какие меры вы считаете наиболее эффективными, чтобы улучшить постановку научно-атеистической пропаганды? 30 % анкетируемых написали: «закрыть Церкви». В городе Вязники Владимирской области секретарь горисполкома высказал такую мысль: «а что если мы перед церковью под видом водопровода прокопаем канаву и на три года ее оставим, пусть верующие прыгают. Многие не смогут прыгать, меньше будет верующих».[221] 

Одновременно были попытки научной атеистической работы; при академии общественных наук при ЦК КПСС был создан институт научного атеизма, которым проводились нучно-теоретические конференции с такими названиями как «Методика и результаты конкретных исследований религиозных пережитков».[222]

Основными задачами института научного атеизма, согласно рекомендации расширенного заседания Ученого совета института научного атеизма академии общественных наук при ЦК  КПСС по улучшению координации научно-исследовательской работы в области атеизма были следующие: критика идеологии и деятельности религиозных организаций в современных условиях, раскрытие модернистских тенденций религии и церкви; особенности борьбы науки и религии на современном этапе, значение побед материалистической научной мысли в борьбе против религии, разоблачение попыток современных теологов примирить науку и религию, раскрытие коренной противоположности и непримиримости научного мировоззрения и религиозной идеологии, обобщение ленинского этапа в развитии атеизма;  критика социально-нравственной доктрины религии и Церкви, раскрытие непримиримости коммунистического и религиозного понимания цели и смысла жизни, моральной оценки и ответственности, отношения к труду, общественному долгу, семье женщине и т. д.; изучения степени и характера религиозности населения, психологии современного верующего, психологии современного верующего путем конкретных социальных исследований, разработка предпосылок и путей полного преодоления религии  в нашей стране, действенных форм и методов атеистического воспитания трудящихся; исследование тенденции в развитии религиозной идеологии и религиозной организации в капиталистических странах.[223]

Одновременно были сделаны шаги, подорвавшие и материальную базу Церкви. Было запрещено продавать свечи по ценам более высоким, чем они приобретались в свечных мастерских. Это было серьезным ударом по доходам и бюджету церковных приходов, так как приобретение свечей в епархиальных свечных мастерских стало убыточным для храмов, что привело, в свою очередь, к закрытию мастерских[224].

Местные органы власти вмешивались в вопросы установления цен на свечи и церковную утварь непосредственно в храмах. Так в своем письме в Рязанское епархиальное управление члены церковного совета села Борец Сараевского района рассказывали о фактах грубого давления на них со стороны ответственных работников райисполкома с целью резкого снижения существовавших цен, что могло привести фактически к полной финансовой несостоятельности данного храма.[225] Подобные же проблемы были и у других храмов этого района, в частности у церкви города Сапожка.[226]

В соответствии с указаниями ЦК и лично Хрущева, 16 октября 1958 года, Совет Министров СССР принял постановление «О налоговом обложении доходов предприятий епархиальных управлений, а также доходов монастырей». Вводился налог со строений и земельная рента (отменены с 1945 года), резко повышалась ставка налога с земельных участков[227].

Важную роль сыграло то, что постановление, сообщенное Церкви 28 октября, вступило в силу уже с 1 октября, что повлекло за собой взыскание дополнительной платы за уже проданные свечи. Епархии и приходы оказались в катастрофическом положении и в Патриархию стали направляться отчаянные просьбы о помощи (нужно учитывать, что, например, по Московской мастерской увеличение налога на свечи составило 1033 %). Епископ Ивановский и Кинешемский Роман (Танг) писал в Патриархию о катастрофическом состоянии его епархии и просил о денежной ссуде. Так, Ивановской епархии необходимо было заплатить налог за 4 квартал 1958 года в размере 3088 тыс. рублей, а в епархиальной кассе было лишь 100 тысяч[228]. Это привело к тому, что, уже в июле 1959 года, свечная мастерская в Ивановской епархии была закрыта «по предложению органов противопожарного надзора»[229].

Но всё же в 1959 году, по свидетельству сменившего епископа Романа архиепископа Илариона (Прохорова) «несмотря на имеющиеся недостатки, духовная и хозяйственная жизнь в приходах епархии находилась на подобающей высоте»,[230] «храмы не вмещали всех богомольцев, повсеместно наблюдалось увеличение числа верующих, посещающих храм, примером чего служили не только городские, но и многие сельские храмы. Архиепископом Иларионом ставился вопрос об увеличении их числа».[231]  

Но уже тогда, до реформы приходского управления отстранившей духовенство от управления финансово-хозяйственной деятельностью приходов, архиепископ Иларион отмечал в 1959 году в деятельности исполнительных органов следующие недостатки: «факты нецелесообразного расходования церковных средств, злоупотребления,  отсутствие должного контроля за постановкой финансово-хозяйственного учёта, подмена функций одних должностных лиц другими и тому подобное»[232]. Однако, по его словам, в то время «указанные факты были немногочисленны… к виновникам нарушения принимались меры вплоть до отстранения их от должности».[233]

В особую проблему вылилось ренегатство. В конце 1950-х начале 1960-х годов около 200 священнослужителей, под давлением властных советских структур, заявили о своем отречении от сана[234]. Многие из них использовались советской антирелигиозной агитацией, ими писались и издавались книги, «разоблачающие» религию[235]. Однако существенного воздействия на сознание верующих эта акция не оказала. Ренегаты вызывали лишь презрение.

30 декабря 1959 года Священный Синод под председательством Патриарха Алексия I вынес постановление: «Бывшего протоиерея и бывшего профессора Ленинградской Духовной Академии Александра Осипова, бывшего протоиерея Николая Спасского и бывшего священнослужителя Павла Дарманского и прочих священнослужителей, публично похуливших имя Божие, считать изверженными из священного сана и лишенными всякого церковного общения… Евграфа Дулумана и прочих бывших православных мирян, похуливших имя Божие, отлучить от церкви»[236].

В адрес отреченцев направлялись обличающие письма от верующих. Среди учащихся Ленинградской Духовной Академии и Семинарии широкое распространение получило стихотворение «Новый Иуда», автор которого неизвестен. Оно является ярким примером «религиозного самиздата» конца 1950-х годов. Там в частности есть такие строки:

«Первый Иуда, предавший Христа,

Чувствовал – совесть его нечиста,

Мучился точно в кипящем котле

И успокоился только в петле.

У Дулумана иная сноровка.

Совести нет, не нужна и веревка –

Был бы лишь туго набитый карман…

Умер духовно Евграф Дулуман.»[237]

Как отмечает М. В. Шкаровский, «Архивные документы свидетельствуют, что многие из отрекшихся от сана уже к середине 1960-х годов спились, покончили с собой, некоторые просили своих архиереев о прощении»[238]. В связи со всем этим в дальнейшем властям пришлось отказаться от практики использования беспринципных отреченцев в пропагандистских целях.

Известный религиозный писатель того времени А. Левитин-Шавров так характеризовал написанные этими ренегатами книги и статьи: «Уже выработался определённый шаблон отречения. Сначала самыми черными красками рисуется духовная среда, причём выясняется, что автор очередной «исповеди» был единственным исключением из правила: был искренне верующим, бескорыстным, морально чистым человеком. Затем следует рассказ о «противоречиях» в Евангелии – эти так называемые «противоречия» (вроде того, что неизвестно в котором году умер Христос) уже давным-давно всем известны. Однако, наш «праведник» только сейчас их заметил и «прозрел». Кончается «исповедь» как правило, гимном советскому обществу, списанным из первомайской стенгазеты»[239].

Далее он отмечает: «Ошибкой было бы, однако, считать, что антирелигиозная пропаганда не заслуживает внимания. За её спиной стоят мощные и грозные силы, – и с этими силами нельзя не считаться, их нельзя отвергать»[240].

Религиозные убеждения в то время могли стать причиной ограничений в трудоустройстве. Тот же А.Э. Левитин-Шавров свидетельствовал: «Сейчас (в 1960–61 гг.) верующих учителей снимают с работы или заставляют уйти по собственному желанию». Антирелигиозники это признают и с неслыханным цинизмом, совершенно открыто, проповедуют такие произвол и беззаконие, каких не было даже во времена  Берии и Ежова».[241]

Хрущёв объявил о начале перехода СССР в период «предкоммунистических отношений», когда распространение научных «знаний» не оставляет место для веры (в Бога).

Если в сталинской концепции создания советско-русской национальной империи в борьбе с космополитизмом Русская Церковь рассматривалась не как враждебная, а как патриотическая народная сила,  то с хрущёвскими планами и стремлениями к идее «интернациональной сущности коммунизма» партия и правительство, возвращаясь к эпохе бурь и натиска» на Церковь и верующих революционных двадцатых годов.[242]

В тоже время государство продолжало использовать Церковь, как инструмент в международной политике.

21 июня 1960 года был снят с поста председателя отдела внешних церковных связей митрополит Николай (Ярушевич), самый энергичный из постоянных членов Священного Синода. Архиепископ Василий (Кривошеин) в своих воспоминаниях пишет: «всех нас, как громом, поразила внезапность и непонятность отставки митрополита Николая… Положение митрополита Николая на должности главы «иностранного» отдела казалось настолько прочным, деятельность его в этой области была всецело в русле политики советского правительства, а известность его за границей столь велика, что отставка выглядела совсем необъяснимой. Что-то важно происходит в стране, решили все, но что именно, было неясно. Вероятно, плохое!»[243] 16 сентября 1960 года он был уволен на покой, а 13 декабря 1961 года скончался. Обстоятельства его смерти до конца не выяснены и поныне»[244].  

В 1960 году был осуждён на три года заключения архиепископ Иов (Кресович) (в 1973–1977 гг. Ивановский и Кинешемский) за то, что активно пытался противодействовать закрытию церквей в епархии. Он разъезжал по сёлам и призывал паству твёрдо стоять за свои храмы. Архиепископ Иов был обвинён в неуплате налогов и в сокрытии доходов.

В беседе с архиепископом Брюссельским Василием (Кривошеиным), состоявшейся в июле 1960 года митрополит Николай (Ярушевич) объяснил: «Согласно с установившимися правилами архиереи платят налог со своего жалования. Кроме того, они получают на представительство (куда часто входят содержание машины, секретаря, поездки и т.д.). Эти суммы налогами не облагаются и в инспекцию не заявляются. А вот к архиепископу Иову придрались, что он эти суммы на представительство скрывал, налогов с них не платил. Но даже в этих случаях, когда кто-нибудь скрывает доходы и не платит налогов, за это не сажают сразу в тюрьму, но предлагают уплатить недостающий налог, и только в случае отказа могут подвергнуть наказанию. Архиепископ Иов предложил всё уплатить что с него требуют. Тем не менее его приговорили к трём годам»[245].    

Число арестованных и осуждённых священнослужителей составляло тогда несколько сот, среди них были и «повторники» уже отсидевшие за то, что во время войны служили на оккупированных территориях.

Закрытие приходов в 1959 году приобрело массовый характер, в следующем году оно осуществлялось с ещё большим размахом, сравнимым разве что с кампаниями эпохи великого перелома. Из 13 008 приходов на 1 января 1961 года остался 11 571,  1437 храмов были закрыты, многие разрушены или взорваны[246].

Например, в Калужской области за 1960 год было закрыто 4 церкви – в селе Красное Боровского района, в селе Никитское Медынского района, в селах Юрьевское и Лукьяново Малоярославецкого района. В 1961 году было закрыто еще 3 церкви: в селе Феодоровское Угодско-Заводского района, в селе Кудрявец Хвастовичского района,  церковь «Рождество на Угре» Дзержинского района. Если на 1 января 1960 года в области было 37 действующих православных храмов, то к 19 июня 1961 года их осталось 30.[247]

О соотношении действующих и недействующих церковных зданий в провинциальных районах Центральной России к концу 1961 года наглядно говорит следующая информация Кораблинского райисполкома Рязанской области: «В районе насчитывается зданий церквей в количестве 20, из них сохранивших внешний вид – 2 – Лесуновская и Рябиновская действующие церкви. Остальные здания церквей потеряли свой прежний вид и используются в основном под складские помещения и сельские клубы»[248]. 

«Чувствую себя нервным от общего лада церковных дел…», – именно такие слова написал в конце августа 1959 года Патриарх Московский и всея Руси Алексий (Симанский), оценивая государственно-церковную политику в стране. По его мнению, это было связано с каким-то новым отношением к делам Церкви со стороны гражданских властей[249].

13 января 1960 года было принять постановление ЦК КПСС «О мерах по ликвидации нарушений духовенством Советского законодательства о культах». Основное внимание уделялось тому, что «Положение об управлении Русской Православной Церкви», принятое Поместным Собором 31 января 1945 года, отстранило прихожан от управления церковным имуществом и денежными средствами, вернув эту прерогативу, как было и прежде, настоятелям. Впрочем, необходимо отметить, что это было не везде. Так священник Владимир Виноградов в своем рапорте епископу Ивановскому и Кинешемскому Роману, датированном 1957 годом, писал: «Милюковский церковный совет с церковным положением совершено не считается. И себя ставит выше не только священника, но даже епископа. Говорят: у нас так было. И без всякого моего на то согласия захватил почти все доходы, поступившие за службы».[250] 

С принятием в 1961 году утопической Программы КПСС о построении коммунизма, в котором не находилось место религии, Н. Хрущев и его соратники развернули новое ущемление прав верующих граждан и гонение на  Православную Церковь. Тогда появляется новая версия Постановления ВЦИК и СНК 1929 года «О религиозных объединениях». Более трети всех статей подверглись корректировке и изменению. В основном было два мотива менять формулировки норм – исключать из текста всякое упоминание о НКВД, в силу нашумевших разоблачений роли органов безопасности в годы массовых репрессий, и точнее называть те местные органы власти, которые должны проводить в жизнь законодательство о культах.

Например, статья 21 Постановления 1929 года, устанавливающая надзор органов госбезопасности над Церковью, в редакции закона, принятого в 1962 году, была исключена. Типичное изменение формулировок норм заключалось в указании на решающую роль Совета по делам РПЦ  при Совете Министров СССР, к которому перешли все права по открытию и закрытию храмов и все вопросы, связанные с отношениями Церкви и общества, Церкви и государства. Если в прежней редакции закона практически все подобные вопросы решались местной властью, то теперь повелевается все решать в центре, в Москве.[251]

«Положение об управлении РПЦ» было утверждено постановлением Совнаркома 28 января 1945 года. Между тем, декрет об отделении Церкви от государства от 23 января 1918 года и последующие инструкции Наркомюста по его проведению в жизнь предусматривали положение, по которому церковным имуществом могли распоряжаться религиозные общества. Постановление ВЦИК и СНК РСФСР от 8 апреля 1929 года «О религиозных объединениях» предоставило религиозным обществам право распоряжаться всем церковным имуществом, ведать наймом «служителей культа». Постановление Совнаркома от 28 января 1945 года вступило в противоречие с этими документами, на что обращало внимание постановление ЦК КПСС от 13.01.1960 года.[252]

Годом позже, 16 января 1961 года, Совет Министров СССР принял специальное постановление «Об усилении контроля за деятельностью церкви». Оно отменило все законодательные акты, принятые в годы Великой Отечественной войны и первые послевоенные десятилетия. Эти два постановления стали правовой основой реформы, включавшей в себя шесть основных положений: 1) коренную перестройку церковного управления, отстранение духовенства от административных, финансово-хозяйственных дел в религиозных объединениях, что подорвало бы авторитет служителей культа в глазах верующих; 2) восстановление права управления религиозными объединениями органами, выбранными из числа самих верующих; 3) перекрытие всех каналов благотворительной деятельности церкви, которые ранее широко использовались для привлечения новых групп верующих; 4) ликвидация льгот для церковнослужителей в отношении подоходного налога, обложение их как некооперированных кустарей, прекращение государственного социального обслуживания гражданского персонала церкви, снятие профсоюзного обслуживания; 5) ограждение детей от влияния религии; 6) перевод служителей культа на твердые оклады, ограничение материальных стимулов духовенства, что снизило бы его активность».[253]

В своей инструкции новый председатель Совета по делам РПЦ Куроедов писал уполномоченным о необходимости «принять меры по сокращению церковной сети, прежде всего за счет общин, идущих к упадку, изъятия у религиозных общин бывших общественных зданий, а также устранения излишеств в церковном обслуживании в тех местах, где имеется по нескольку церквей.[254]

Представляет интерес план работы с епархиальным архиереем, составленный уполномоченным Совета по Калужской области на май-декабрь 1964 года. Там в частности написано: «умело добиваться от него, чтобы епархия искусственно не поддерживала приходящие в упадок церковные приходы, а также: производить богослужения в церквях, находящихся в сельской местности, не каждый день, а только в воскресные дни и религиозные праздники, не направлять при наличии желающих в духовные учебные заведения лиц, не отслуживших в рядах Советской Армии, не посвящать в сан священников и диаконов из числа граждан, окончивших высшие учебные заведения или специальные техникумы и училища».[255]

Но искренне ли верил главный идеолог новых гонений на Церковь Н. С. Хрущев в возможность скорого построения коммунизма, в котором не должно быть места религиозным предрассудкам?

Одна из наиболее серьезных исследователей истории Русской Церкви в ХХ веке О. Ю. Васильева пишет о том, как в 1959 году Москву посетил известный итальянский гуманист мэр Флоренции Джорджо Ла Пира. Он был принят Хрущевым, затем неоднократно ему писал. И в одном из своих писем, датируемом 14 марта 1960 года можно прочесть следующее: «Уважаемый господин Хрущев, от всего сердца желаю Вам скорейшего выздоровления. Вы знаете, я уже писал Вам об этом несколько раз, что я всегда молился Мадонне, нежной Матери Христа, к которой Вы с юношеского возраста относились с такой любовью и такой верой, чтобы Вы могли стать подлинным создателем «всеобщего мира» в мире,» (это письмо не дошло до адресата, оно было задержано в советском посольстве в Италии и позже передано в МИД)»[256]. Из этого письма можно видеть, что Хрущев Н. С., в случае необходимости, также использовал религиозный фактор в своих политических целях, мог рассуждать о своих религиозных убеждениях и искоренять веру более искусно, чем в довоенные десятилетия.

1) Итак, упрочившаяся в 1958 году власть Н.С. Хрущева позволила ему начать новые массированные гонения на Церковь. При этом, как и в начале антицерковной деятельности Советской власти, когда большевики прибегли помощи модернисткой схизмы обновленцев, большой упор делался на то, чтобы антицерковные акции проводились руками самой Церкви. Под влиянием административного нажима Патриархия вынуждена ликвидировать путем слияния епархии, закрывать монастыри и храмы. Все это негативно сказывалось на авторитете церковного руководства в глазах верующего населения. Производились кадровые перестановки, как в Совете по делам РПЦ, так и в Патриархии с целью убрать оттуда людей, выражающих открыто негативную позицию по закрытию храмов.

2) Научно-атеистическая пропаганда на местах зачастую сводилась к грубому и примитивному администрированию. Однако в центре создавались структуры, задачей которых являлось сформулировать атеизм в виде научного учения.

3) Одновременно делались шаги по подрыву материального благосостояния Церкви. В первую очередь, это делалось путем увеличения налогового бремени. Кроме того, государство начинало само определять размер цен на церковные принадлежности, что еще больше затрудняло в материальном плане существование приходов, приводило к закрытию епархиальных свечных мастерских.

4) Ренегатство выливалось в отдельную проблему. Под давлением советских властных структур, ради материальных благ, целый ряд священнослужителей и церковных работников отреклись от Бога. Однако их поступки не встретили сочувствия не только у верующих, но даже у большинства думающей советской общественности.

5) При этом, на фоне новых гонений внутри страны, власти не оставляли попыток использования Церкви в международной политике, грубо вмешиваясь во внутренний строй церковной жизни. Советские партийные деятели, в случае политической выгоды, не стесняясь цинично делали реверансы в сторону религии.

6) Попытки духовенства противостоять антицерковной политике жестко пресекались. Хотя репрессии Н.С. Хрущева и принято называть «бескровными» при нем были арестованы и осуждены за свои религиозные убеждения несколько сот священнослужителей. При этом причины наказания назывались иные. Положительные для Церкви изменения в Советском законодательстве послевоенного времени отменялись, как вступившие в противоречие с более важными советскими правовыми актами раннего времени. Однако все эти акции, как и кровопролитные репрессии, происходившие на заре Советской власти, не достигли главной цели, которую ставил, реализуя их Хрущев – уничтожения Церкви.

 

§ 2. Реформа приходского управления. Закрытие храмов как одно из важнейших направлений хрущевской антицерковной политики

 

Идеологи «церковной реформы» отчетливо представляли себе, что «перестройка церковного управления» может оказаться делом «сложным и деликатным». Решение было найдено быстро: «Для того, чтобы не вызвать каких-либо осложнений в отношениях между Церковью и государством, многие мероприятия проводить церковными руками»[257].

18 апреля 1961 года, под жестоким давлением Совета по делам РПЦ, Священным Синодом было принято постановление об отстранения священнослужителей от хозяйственных дел в приходах. Несогласие со столь радикальной реформой приходского управления многих видных иерархов, потребовало дополнительного утверждения ее на Архиерейском Соборе[258]. Впрочем, некоторые архиереи начали воплощение реформы в жизнь уже сразу после Синодального решения. Так управляющей Калининской епархией, архиепископ Калининский и Кашинский Иннокентий в своем циркуляре от 9 мая 1961 года, обращенном к настоятелям всех церквей епархии, писал: «По ознакомлении членов приходского Совета и Ревкомиссии с Постановлением Священного Синода надлежит Вам совместно с  приходским Советом и Ревкомиссией сделать Постановление о передаче Вами своих полномочий председателя приходского Совета церковному старосте и о вступлении последнего к исполнению обязанностей председателя приходского Совета и о принятии на себя ответственности совместно с прочими членами за целость и сохранность имущества, согласно договора.

С данного момента настоятель не состоит и членом приходского Совета.»[259]

18 июля 1961 года в Троице-Сергиевой Лавре состоялся Архиерейский Собор, который установил новую организацию приходского управления. Проводилась реформа, как вынужденная мера, в тяжелые для Церкви дни, когда гонения на нее резко усилились. Выставлено было требование привести «Положение об управлении РПЦ» в строгое соответствие с постановление ВЦИК и НК РСФСР 1929 года «О религиозных объединениях», которое устраняло священнослужителей, как лиц лишенных избирательного права, от участия в хозяйственных делах религиозных общин. То, что после издания Конституции СССР 1936 года, предоставившей всем гражданам одинаковые права, постановление это вступило в противоречие с основным законом государства, игнорировалось[260].

В результате реформы приходского управления сложилась ненормальная ситуация, когда настоятели приходов, лишившиеся всякой возможности вмешательства в хозяйственные дела общин, оказались в положении наемных лиц у церковного совета, (исполнительного органа общины) состоявшего из мирян, причем зачастую далеко не религиозных. Власть же епархиального архиерея над приходами минимизировалась до такой степени, что после снятия с регистрации назначенного им настоятеля, приходы становились подведомственны только государственному регистрирующему органу.

Архиерей, подписывая Указ о назначении священнослужителя, должен был согласовывать его не только с уполномоченным, но и с исполнительным органом прихода. В некоторых указах даже была такая формулировка «по договоренности с Исполнительным органом вышеозначенного храма».[261]

Священнослужители, кроме того, должны были подписывать с исполнительным органом трудовой договор, в котором могли быть следующие пункты:

«За совершение церковных служб в Храме, а также за причащение больных на дому, Священник лично не получает никаких вознаграждений от прихожан. За нарушение вышеизложенного Священник несет персональную ответственность».[262]

«Исполнительный орган предоставляет временно, для ночлега во время богослужений жилую площадь в задней части церковной сторожки, за чистотой и отоплением в которой  следит сам о. диакон».[263]

Некоторые договора были составлены безграмотно, с церковной точки зрения. Например, в одном из договоров есть следующий пункт: «Диакон Баслык обязуется совершать службы и исполнять требы, за что получает твердый оклад 300 рублей в месяц».[264] Между тем совершать службы и исполнять требы имеет право только епископ или священник, а диакон является только помощником при совершении богослужений и треб.

Архимандрит Иоанн (Экономцев) в своем романе «Записки провинциального священника» дает такую характеристику председателя исполнительного органа прихода: «Она была полновластной хозяйкой храма. Кто ее назначил председателем несуществующего приходского совета – секрет полишинеля. Во всяком случае, к ее назначению непричастны ни прихожане, ни тем более настоятель, лишенный всякого права голоса и выступающий в качестве наемной рабочей силы. Елизавета Иванова полновластно решала, сколько заплатить священнику, сколько положить себе в карман (об этом умолчим!), сколько передать в конвертах таинственным лицам, от которых зависит ее пребывание на этой должности, сколько перечислить в местный бюджет, в Фонд мира и сколько, наконец, на поддержание предприятия[265]».[266]   

Духовенство восприняло реформу приходского управления неоднозначно. Например, один из священников Костромской епархии в беседе с уполномоченным по поводу ее заявил: «С этой перестройкой я, как настоятель превратился в половую тряпку, которой можно лишь подтереть пол. Никому не имею права ничего приказать. К ящику[267] не подходи, мною могут командовать всякие старухи»[268]. Аналогичное настроение вынашивалось целым рядом священников. Другая же их часть пошла по иному пути: внешне они подчинялись, но фактически продолжали распоряжаться финансово-хозяйственными делами церкви, используя лично им преданных малограмотных членов исполнительных органов[269].

Архиепископ Никон (Фомичев) вспоминал: «духовенство оказалось в подчинении у старост, которые нередко творили полный произвол. В калужском кафедральном соборе, например, староста отменила все крестины – они совершались только во втором, Никольском храме. … старосты возомнили себя «князьками» Церкви. Без их согласия священник или епископ не мог принять на работу или уволить даже уборщицу в храме. На собрание, избиравшее церковный совет, духовенство не допускалось. Решать, какой быть церковной общине, мог атеист, а священник не имел на это права…»[270]

Впрочем, были и совсем иные мнения. Например, на Поместном Соборе 1988 года архиепископ Иркутский и Читинский Хризостом дал положительную оценку приходской реформе 1961 года: «Помню сороковые годы, с 1943 по 1954 годы у нас тоже было возрождение, даже более мощное, чем сейчас; открывались храмы тысячами. Священнослужители имели возможность и административной и пастырской деятельности. Начали с того, что покупали себе роскошные дома на самом видном месте, красили заборы в зеленый цвет. А машины – не просто «Волги», а ЗИЛы. Я думаю, что великим благом… было то, что в 1961 году отказались от административной деятельности. Это промыслительно потому, что последующие годы были трудные, но, если бы священники были у власти, то их всех бы пересажали на законном основании»[271].

Но такое мнение являлось единичным. Большинство духовенства и простых верующих восприняли реформы отрицательно.

Выход для духовенства из создавшейся ситуации обозначил Святейший Патриарх Алексий I: «Умный настоятель, благоговейный совершитель богослужений и, что весьма важно, человек безукоризненной жизни, всегда сумеет сохранить свой авторитет в приходе. И будут прислушиваться к его мнению, а он будет спокоен, что заботы хозяйственные уже не лежат на нем и что он может всецело отдаться духовному руководству своих пасомых».[272]

Эти слова наставления дали силу противостоять лавине «церковной реформы», направленной в первую очередь на изменение всего строя церковной жизни и уничтожение порядка приходского управления.

Одновременно с реформой был произведен, так называемый, «единовременный учет». Проверялось не только количество церковных зданий, их площадь и другие габариты, и даже не только количество совершаемых треб, но все, вплоть до того, сколько людей посещает храм в дни церковных праздников. Так, например, данными единовременного учета 1961 года было установлено, что в Костромской области разовое посещение церквей в дни больших религиозных праздников составляет около 22 тысяч человек[273].

По данным уполномоченного Совета по г. Москве в день праздника Благовещения Пресвятой Богородицы 7 апреля 1959 года в Москве функционировали 36 церквей, в которых совершались две литургии в 8 и 10 часов утра. Количество посетивших церкви в этот день составляло примерно 90–100 тысяч человек, подавляющее большинство (90–95 %) присутствующих составляли женщины и только 5–10 % было мужчин престарелого возраста.[274]

Как отмечал в 1962 году уполномоченный Совета по Тульской области, на церковных службах присутствовали, как правило, женщины пожилого возраста. Их было до 85 %. Мужчин пожилого возраста было 10 %, молодых людей – не более 5 %, детей почти не было.[275]

При проведении единовременного учета «было выявлено много бездействующих церквей, не используемых молитвенных зданий, затухающих приходов. Совет принял меры по ликвидации практики субсидий таким приходам со стороны более сильных религиозных объединений и Патриархии, что повлекло прекращение их деятельности. На местах разобрались с каждым религиозным обществом. В соответствии с законом, общественные здания, захваченные церковниками в период войны, были возвращены их прежним владельцам и превращены в учреждения культуры, школы. Многие слабые и распавшиеся религиозные объединения сняты с регистрации. Материальная база православия заметно сузилась». (Такими словами докладывал в ЦК КПСС В. Фуров, заместитель председателя совета по делам религий, рапортуя об итогах перестройки церковного управления).[276]

В Ивановской епархии в одном только 1961 году было закрыто семь храмов: в погосте Ананьин Конец Заволжского района, в селе Бортницы Родниковского района, во Всехсвятском погосте Южского района, в селе Дроздово Шуйского района, в селе Иванове Середского района, в селе Спас Шелутино Палехского района, в селе Филиппково Комсомольского района. Если на 01.01.1961 года число приходов Ивановской епархии равнялось 56, то на 01.01.1962 года оно сократилось до 49[277].

Закрытие проходило неравномерно, в разные годы и в разных областях. Например, в той же Ивановской епархии в 1959-1960 году, когда по все стране активно шло закрытие храмов, церкви не закрывались; только с июня 1959 года «по предложению органов пожарного надзора» была закрыта епархиальная свечная мастерская, служившая до определенного времени источником больших доходов для епархии. В 1962 и 1963 году в Ивановской епархии было закрыто по два храма, еще один храм был закрыт в 1964 году. В отличие от многих других епархий Советского Союза, начиная с 1965 года, закрытия храмов в Ивановской епархии не происходило[278]. (В Костромской  епархии, в период с 1962 по 1983 год, количество действующих церквей сократилось с 77 до 65[279]. Во Владимирской епархии с 1962 по 1975 год – соответственно 61 и 51)[280].

Приводимые ниже таблицы иллюстрируют, как изменялось количество храмов в период проведения реформы приходского управления в  областях Центральной России:

 

 

 

 

Таблица 4

Численность православных храмов в регионах Центральной России

в 1958-1963 гг.[281]

 

 Год

 

Область

1958

1959

1960

1961

1962

1963

Владимирская

65

65

66

64

61

58

Ивановская

56

56

56

56

49

47

Костромская

80

80

81

77

77

73

Калининская

91

91

88

78

78

56

Калужская

38

38

37

33

29

28

Г. Москва

н/д

н/д

45

45

45

44

Московская

211

211

161

157

145

135

Рязанская

76

76

76

70

65

60

Смоленская

54

54

54

46

41

38

Тульская

40

37

36

32

32

30

Ярославская

143

143

139

127

112

91

 

Таблица 5

Снятие с регистрации религиозных объединений

в областях Центральной России в 1960-1963 годах[282]

 

 № п/п

Область

Количество религиозных объединений  на 21.08. 1963 года

Снято с регистрации в 1960 году

Снято с регистрации в 1961 году

Снято с регистрации в 1962 году

 Снято с регистрации в 1963 году

1.

Владимирская

57

2

2

3

1

2.

Ивановская

47

2

7

2

-

3.

Костромская

74

4

-

1

2

4.

Калинская

57

10

-

21

-

5.

Калужская

28

4

4

1

-

6.

Г. Москва

40

-

-

1

-

7.

Московская

137

4

12

8

2

8.

Рязанская

60

6

5

5

-

9.

Смоленская

40

8

5

1

-

10.

Тульская

32

4

-

-

-

11.

Ярославская

91

12

15

15

6

12.

Итого

663

56

50

58

11

 

Из таблиц мы видим, что наиболее активно закрытие храмов происходило в тех областях, где на начало антицерковных репрессий Н. С. Хрущева их было наибольшее  количество – в Ярославской и Московской, а также в Калининской, где за 1960–1962 гг. был закрыт 31 православный храм. Количество храмов, которые закрывались в Центральной России в 1960–1962 году за один год почти вдвое превышало количество церквей на 21.08.1963 года в таких областях, как Калужская или Тульская. Только за 1960–1963 годы в областях Центральной России было закрыто 179 храмов.

Для очередных закрытий использовались все возможности. В плане уполномоченного Совета по Костромской области на 1964 год значилось: «Совместно с райисполкомами и райкомами провести социологическое обследование населенных пунктов в районе одиннадцати церквей, … где из-за отсутствия священников длительное время нет богослужений и где финансовое положение религиозных объединений свидетельствует о том, что церковь не поддерживается населением и после этого решить вопрос о снятии с регистрации религиозных обществ»[283]. Впрочем, число действующих священнослужителей в Центральной России было все-таки достаточно соразмерным количеству отккрытых храмов, о чем и свидетельствует приводимая ниже таблица.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Таблица 6  

Количество духовенства в регионах Центральной России

в 1958-1960 гг.[284]

 

Год

 

Область

 

1958

1959

1960

священ.

диаконов

священ.

диаконов

священ.

диаконов

Владимирская

86

н/д

84

15

80

4

Ивановская

86

н/д

70

18

72

10

Костромская

81

5

85

5

н/д

н/д

Калининская

104

н/д

104

12

н/д

н/д

Калужская

46

н/д

н/д

н/д

40

8

Московская

390

109

388

107

н/д

н/д

Рязанская

122

н/д

123

11

112

10

Смоленская

49

н/д

53

4

н/д

н/д

Тульская

65

12

62

14

52

14

Ярославская

148

9

148

13

н/д

н/д

 

Необходимо отметить, что во многих областях РСФСР статистика функционирования церквей и служащих священнослужителей была намного более удручающей, чем в Центральной России. А приводимая ниже таблица иллюстрирует ситуацию в национальных регионах, не имеющих глубоких православных традиций.

 

Таблица 7 [285]

Количество православных церквей, молитвенных домов

и священников в некоторых областях РСФСР (на 01.01.1958)

 

 Количество

Область

Священников

Церквей

и молитвенных домов

Алтайский край

19

11

Якутская АССР

6 (из них

3 внештатных)

2

Тувинская АО

2

2

Чечено-Ингушская АССР

9

5

Нужно отметить, что к началу 1962 года во Владимирской области имелось 346 недействующих храмов. Общая характеристика их приводится ниже в таблице, как характерная для Центральной России в изучаемый период.

 

Таблица 8[286]

Закрытые храмы Владимирской епархии (на 01.01.1962 г.)

 

Количество закрытых храмов

Из них памятников архитектуры

Использование закрытых храмов

Общее количество

Сроки закрытия

Под культпросвет. Нужды

Под хозяйственные нужды

Признано подлежащим сносу

До 1941

С 1941 по 1960

С 1960 по 01.01.

1962

346

330

12

4

117

44

223

79

 

Из этой таблицы наглядно видно, как мало ценились в советское время культурно-исторические ценности религиозного характера. Из 117 закрытых храмов, являющихся памятниками архитектуры, лишь 44 использовались под культурно-просветительские нужды, следовательно, остальные либо использовались под хозяйственные нужды (склады, цеха и т. п.), либо же были признаны подлежащими сносу. Совет по делам Русской Православной Церкви при Совете Министров СССР обычно легко утверждал постановления облисполкомов о сносе и переоборудовании недействующих православных церквей. В 1960-е годы, среди множества прочих, были утверждены решения Владимирского облисполкома о переоборудовании церкви в селе Окшово Ляховского района под клуб. В селе Осипово Кировского района – под склад. Был решен вопрос о разборке церковных зданий в селе Сновицах Суздальского района, селе Черкутино Ставровского района, как аварийных[287]. Нужно еще вспомнить о том, что 346 – это не количество храмов, закрытых во Владимирской епархии после революции, а лишь тех из них, которые сохранились до 1962 года. А сколько храмов было уничтожено до этого времени! И из этих 346 оставшихся стоять закрытыми храмов, 79 были признаны подлежащими сносу, т. е. почти 23 %.

Не всегда закрытие храмов происходило спокойно. Верующий народ не желал отдавать свои  святыни на поругание. Например, в 1960 году стоял вопрос о закрытии Успенского собора в г. Владимире и переводе его на музейный режим; взамен верующим предлагалось предложить Успенскую церковь Княгинина монастыря в г. Владимире, являющуюся памятником архитектуры XVI века. Собор этот, открытый в апреле 1944 года, с 1949 по март 1954 года был закрыт для богослужений, в связи с ремонтно-реставрационными работами. И в 1960 году, видимо, предполагалось под предлогом таких работ спокойно его закрыть.

Письмо секретаря Владимирского Обкома КПСС К. Гришина и зам председателя облисполкома Домнина в ЦК КПСС и СМ СССР от 6 июня 1960 г. говорит о том, что в Успенском соборе – архитектурном памятнике XII века находятся фрески представляющие собой исключительно большую художественную и историческую ценность, особенно исполненные великим русским художником Андреем Рублевым. Обеспечить их сохранность является задачей первостепенной важности. Но, ввиду того, что собор используется общиной верующих, невозможно поддерживать соответствующий температурный и влажностный режимы, что не может не отражаться на состоянии фресок. Гришин и Домнин в своем письме ссылаются на результаты сделанные комиссией под руководством И.Э. Грабаря еще в 1949 г. в этом заключении говориться, что фрески находятся в процессе недопустимо быстрого разрушения и требуют принятия неотложных мер по их укреплению и поддержанию. Меры эти состоят в первую очередь в необходимости изъятия собора у общины верующих, ибо обеспечение должной сохранности его мыслится только в условиях музейного режима. Заканчивается письмо заявлением, что Обком КПСС и исполком Облсовета поддерживают данное предложение комиссии и просят поручить Совету по делам РПЦ при СМ СССР и министерству культуры СССР рассмотреть вопрос о прекращении богослужения в Успенском соборе и о переводе его в музейный режим. Взамен этого собора церковной общине предлагалась Успенская церковь Княгинина монастыря, являющаяся памятником архитектуры XVI века.[288] По всей видимости, чиновники не оставляли своих попыток отобрать у церкви собор.

Продолжение этой борьбы мы видим и в последующие годы. Дело доходило до того, что управляющий Владимирской епархией архиепископ Онисим (Фестинатов) писал Святейшему Патриарху Алексию I с просьбой помочь «сохранить для молитвы дом Божией Матери – наш великолепный древний Успенский собор». Владыка Онисим отмечает, что кроме Патриарха помочь собору некому, т. к. местный Уполномоченный не выказывает понимания по данному вопросу, и считает, что передача собора в ведение музея дело благое и теперь этот памятник будет открыт для всех – как верующих, так и неверующих.[289] Обращался владыка Онисим и к заведующей Владимирским музеем т. Аксеновой. Так, архиепископ доказывает ей, что судьба собора, его сохранение интересует верующих не чуть не меньше, чем отдел культуры. Церковная община в силу договорных условий аренды собора выполняют все технические указания и режим, необходимый для большей сохранности художественных ценностей. Верующие отдают большие средства на реставрацию живописи, ремонт собора. И если сейчас собор представляет собой единственный уникальный памятник архитектуры в нашем Союзе, обращая внимание своей красотой и благоустройством, то этим он обязан исключительно заботам и стараниям этих людей, которые можно сказать «возвели его из небытия» и из заброшенного, загрязненного здания превратили его в блистающий памятник истории и культуры.[290]

Сильные протесты верующего народа и активная позиция Управляющего епархией помешали закрытию, хотя богослужения и были ограничены ввиду ремонтно-реставрационных работ, продолжавшихся с перерывами вплоть до начала 1980-х годов. Интересно, что обвинявшие верующих в неумении хранить бесценные фрески собора, руководители советских органов культуры сами об их сохранности совсем не заботились.

В 1965 году внутри собора проводились съемки киносъемки фильма «Андрей Рублев». По ходу съемок внутри собора разжигался костер (отсюда копоть и прочие загрязнения иконостаса), а применение высоковольтных прожекторов с пучками света, направленного на фрески, привели к грубому нарушению установленного климата (теплота, влажность), фрески  под воздействием прожекторов портились и приходили в аварийное состояние. Кроме того, в период съемок, под куполом собора возник пожар, разрушивший купол собора. Пожар возник в ходе киносъемок. При тушении пожара в собор проникло много влаги, которая сильно сказалась на сохранности фресок Рублева.

Церковная община собора провела работы по консервации этих фресок и затратила на это 25000 рублей. Община также произвела полный ремонт кровли собора[291].

Верующие боролись не только за соборы, но и за маленькие сельские храмы. В 1964 году, по поводу закрытия церкви в селе Елховка Тейковского района Ивановской епархии, около ста человек прихожан направили письма протеста уполномоченному Совета по делам РПЦ при Совмине СССР, Патриарху, уполномоченному по Ивановской области, в Ивановское епархиальное управление.

Сам захват этой церкви иначе, как разбойничьим назвать невозможно. 11 декабря 1963 года уполномоченный при Тейковском райисполкоме, вместе с некоторыми представителями местной власти, среди которых был начальник местной милиции, приехали в церковь и потребовали от председателя церковного совета выдать им ключи от церкви под предлогом производства ревизии и проверки церковного имущества. Староста отдавать ключи не хотела, но ее запугали и чуть ли не силой отобрали ключи. После этого было изъято мелкое церковное имущество и утварь, а также были изъяты и другие ценности: свечи, наличные деньги, банковские документы по текущему счету, церковная печать, штамп и регистрационная справка на церковь. В этом случае все апелляции верующих оказались бесполезными[292].

Но нередки были случаи, когда храмы закрывались «по-тихому». Митрополит Николай (Ярушевич) приводил такой пример закрытия храма: уполномоченный снимает священника с регистрации. Архиерей вынужден подчиниться и назначает на приход другого священника. Но уполномоченный продолжает упорно, под разными предлогам отказывать в регистрации нового священника. В результате в храме свыше шести месяцев не совершается  богослужение, и власти закрывают храм как недействующий.»[293]

Подобные вещи происходили повсеместно. Например  «священник села Межи Родниковского района Ивановской области о. И. Рябинин указом от 7 августа 1962 года был перемещен настоятелем церкви села Филисово, того же района и области с тем, чтобы настоятель церкви села Филисово о. И. Табаков был перемещен в церковь села Межи.

Когда протоиерей о. И. Табаков приехал в епархию за назначением в село Межи, то уполномоченный по делам РПЦ по Ивановской области Н.Н. Желтухин попросил повременить с его назначением, ссылаясь на решение Ивановского облисполкома о закрытии церкви в селе Межи»[294]. Также уполномоченным Совета по Ивановской области отмечалось, что и после закрытия церкви в селе Филиппково Комсомольского района никаких жалоб и заявлений с просьбой ее открытия не было[295]. Не везде верующие достаточно активно боролись за свое право на свободу совести.

Митрополит Николай (Ярушевич) приводил и более резкие способы закрытия храма: «В один назначенный властями день, обыкновенно в воскресный, после окончания богослужения, года народ уже разошелся, около храма собирается толпа в несколько сот человек. Все это коммунисты, комсомольцы и весь так называемый актив. Они вооружены соответствующими инструментами и в течение нескольких часов физически разрушают и уничтожают храм! А церковную утварь, книги, облачение, иконы – грузят на грузовики и увозят в неизвестном направлении.»[296]

Сокращались и представительские возможности епархий и их управляющих. В середине 60-х годов управляющий Ивановской епархией митрополит Антоний (Кротевич) передал городу хорошее деревянное здание епархиального управления, в котором имелся и большой домовой храм, а также некогда располагались и свечные мастерские. В настоящее время это здание, расположенное на улице академика Мальцева, сохранилось: в нем размещается медицинское учреждение.  Взамен этого здания был куплен небольшой дом, куда было по благословению Патриарха Алексия I перенесен и домовой храм, расположенный в старом здании епархиального управления[297].

Последствия реформы приходского управления оказались весьма негативные. Вследствие ее священник превратился в «служителя культа», нанятого исполнительным органом, а, следовательно, мог быть уволен по усмотрению этого органа. Проведение, так называемого, «единовременного учета» способствовало установлению тотального государственного контроля над всеми сторонами церковной жизни. Ограничилась проявившаяся вновь после ВОВ власть епархиальных архиереев над приходами, которые после отстранения священника, становились подчинены и подотчетны только государственному регистрирующему ведомству. Под любыми предлогами происходило закрытие храмов. Соотношение открытых и закрытых храмов в 1960-е годы на примере Владимирской епархии было примерно один к шести. А, например, в Кировской области с 1960 по 1964 год из 75 церквей и молитвенных домов, действовавших в 1959 году, было закрыто путем произвола и насилия 40 церквей или 53%. В Полтавской епархии в 1958 году было 340 храмов, в которых совершалось богослужение, а в 1964 году их осталось только 52. Всего в СССР за указанный период было закрыто более 10000 церквей, или половина всех храмов, действовавших после войны[298]. Исходя из имеющихся фактов, можно констатировать, что подавляющее большинство храмов закрылись не сами собой (в силу того, что люди оставили христианскую веру), а закрывались незаконно, организованным административным нажимом.

В то же время необходимо отметить, что в 1961-1963 годах, несмотря на разгул антицерковных репрессий, количество крещений и венчаний, например, в Ивановской епархии было намного более значительным, чем в 1968 году. Вопрос о высокой обрядности в Ивановской области рассматривался даже в органах Совета Министров РСФСР[299]. После чего, вероятно, были приняты «соответствующие меры», снизившие данные показатели. Но до этого, в 1961 году в Ивановской области было совершено 13720 крещений и 394 венчания, в 1962 году 13586 крещений и 282 венчания, за первое полугодие 1963 года – 5337 крещений и 123 венчания[300].

Процент крещения новорожденных детей был значителен и в других областях. Например, в Тульской области в 1960 году крестили 36,5 % новорожденных, в 1961 году – 40 %.[301]

Сокращалось количество духовенства. Во Владимирской епархии на 01.01.1962 года имелось 72 священника, на 01.01.1970 года – 62 священника[302]. Особенно резкое сокращение количества духовенства отмечалось в начале шестидесятых годов – во время пика хрущевских гонений. Так, в Костромской епархии на 01.01.1961 года было 77 священников и 3 диакона, а на 01.01.1962 года стало 70 священников и 5 диаконов[303]. В Тульской области на 1 января 1961 года служили только 51 священник и 10 диаконов, действующих церквей имелось 32.[304]

Большой вред духовной жизни приносила и частая смена управляющих епархиями. Так, в Костромской епархии в течение только 1961 года сменилось 4 архиерея: архиепископ Пимен, архиепископ Иоанн, епископ Донат и епископ Никодим.

Уполномоченный по Костромской области в своем отчете писал об этом: «Пимен – выбыл из области в марте 1961 года, будучи одновременно управделами Московской Патриархии. Большую часть времени находился в Москве, Костромской областью интересовался мало, за пределы Костромы  не выезжал.

Иоанн – получив назначение от Патриархии к управлению епархии не приступал – ушел за штат.

Донат – прибыл из Новосибирской области в мае 1961 года, уволен 15 июля 1961 года. Имел крупные неприятности в прежней епархии. Вел себя крайне осторожно, за пределы областного центра не выезжал, влияния на религиозную жизнь не оказывал.

Никодим – зарегистрирован 12 августа 1961 года. С первых же дней проявил активность по ознакомлению с приходами. В отличие от своих предшественников принимает меры, чтобы оживить деятельность церквей, в первую очередь за счет комплектования их духовенством»[305].

1) Итак, Архиерейский Собор 1961 года в очередной раз показал, как государственная власть делает попытки легализации своих непопулярных решений в глазах верующих масс с привлечением церковной иерархи. Инициированная советскими органами власти реорганизация приходского управления 1961 года стала очередным непопулярным решением, которое руководство Церкви объективно вынуждено было принять под мощным государственным давлением.

2) Церковные советы, ставшие полноправными хозяевами в приходах, зачастую комплектовались из людей неверующих, интеллектуально неполноценных, но, в силу случая, получивших возможность расхищать церковные средства и показывать свою «власть» над духовенством. Все случаи их злоупотреблений, как правило, покрывались государственной властью. Духовенство, лишившееся возможности распоряжаться церковными средствами, оказалось в крайне сложном положении. С другой стороны – отстранение от хозяйственной деятельности, возможно, предотвратило часть репрессий в отношении священнослужителей по экономическим обвинениям.

3) Закрытие храмов при Хрущеве имело своей целью «выровнять» общее их количество по Советскому Союзу, так как на оккупированных территориях, особенно на Украине, и в Центральной России количество действующих храмов отличалось в разы. В Центральной России в этот период количество закрытых храмов было хотя и существенным, но не носило тотальный характер.

4) Частой сменой правящих архиереев власть стремилась воспрепятствовать их сближению с массами верующего народа.

 


§3. Общественная реакция на антицерковную компанию в России в 1958–1964 гг.  Жизнь православного духовенства в этот период

 

Необходимо отметить, что более или менее активное общественное протестное движение против антицерковной политики в России возникло где-то во второй половине шестидесятых годов ХХ века, когда разгул антицерковных гонений на Церковь уже миновал. «Определенная часть советского общества относилась к масштабам кампании индифферентно, а демократически настроенные «шестидесятники» считали, что в СССР может быть построено справедливо социально ориентированное государство, где христианству не будет места».[306] Однако это не значит, что общественный протест на антицерковную политику Хрущева Н. С. полностью отсутствовал.

Архиепископ Иоанн Сан-Францисский, опубликовавший в Париже рукопись советского педагога и защитника веры А. Э. Левитина-Шаврова в предисловии к этой работе так характеризует общественное движение в России в защиту Церкви в этот период: «Это писатели, не имеющие надежды быть напечатанными в СССР, пишут свои обращения, опровержения, «ответы» и «письма в редакцию» разных периодических советских изданий. Эти сочинения другими переписываются и открыто в СССР распространяются среди верующих, а также направляются и к неверующим и к властям страны.

…Левитин хочет не только свободы для верующих людей, он хотел бы свободы и для атеистов, правильно замечая, что «у нас в стране и атеизм не свободен». Казенный, принудительный и привилегированный, свыше насаждаемый атеизм так же не может быть свободным проявлением человеческого духа, как и казенная религия. И вот – верующие в Бога люди, защищая свободу веры, требуют и свободы выражения для атеизма... »[307]

А. Левитин-Шавров, прекрасный полемист, отвечая на бездарное описание одним из советских атеистических писателей крестного хода,[308] говорит, что оно столь же близко к действительности как следующее описание симфонического концерта: «Представьте себе такое описание: «Прихожу я в огромный зал. Сидит людей видимо-невидимо. И все хорошо одетые, настроение у них праздничное, радостное. Чему радуются – непонятно. Но вот показался какой-то лысый, в длиннополом черном хвостатом пиджаке. Взмахнул какой-то палкой. И послышался откуда-то снизу оглушительный шум. Взглянул туда – батюшки, что такое: в какие-то трубы трубят, по какому-то сундуку (барабаном называется) стукают,  один какой-то как пилой на продолговатой штуке все пилит, пилит, никак не перепилит. А люди обалдело слушают этот невообразимый шум, а потом точно сумасшедшие принялись в ладони бить».[309]

В другой своей статье А. Левитин пишет о том, что было время, когда атеизм исповедовали действительно убежденные в нем люди, и он мог, будучи ошибочным, играть прогрессивную роль. Он противопоставляет этих атеистов современным ему советским антирелигиозным деятелям, которые, по его словам, « выступают как профессиональные доносчики, разжигают антирелигиозный фанатизм и клевещут на христианство».[310]

Впрочем, не все священнослужители Русской Православной Церкви поддерживали идеи А. Левитина; многие осуждали его за участие в прошлом в обновленческом расколе. Один протоиерей направил письмо архиепископу Иоанну, где критиковал его за публикацию трудов А. Э. Левитина, которые охарактеризовал следующим образом: «Его писанина просто возмутительна, так как она косвенно играет на руку врагам нашей веры, ведет к раздиранию «Нешвенного Хитона» Христова, к расколу. Видимо этого ищет мятежный дух Левитина»[311]. Однако архиепископ Иоанн так возразил ему на это: «Не против Левитина и им подобных надо нам, пастырям, сейчас направлять свои стрелы и обличения… братски относиться надо к тому, кто по существу все же «ходит с нами» и даже выражает «на кровлях» ту веру, которую мы иногда «шепчем лишь на ухо» своему народу»[312].

Впрочем, необходимо отметить, что в целом советское общество в этот период поддерживало государственную антицерковную политику, чему способствовала государственная пропаганда, запрет для Церкви на духовно-просветительскую деятельность, вера людей в возможность светлого коммунистического будущего, в то, что религия себя изжила, а также то, что большинство людей не задумывались над религиозными вопросами.

Атеистическое воспитание проявляло себя в детях. Будущий митрополит Иоанн (Снычев) в своем дневнике писал: «Как больно видеть и слышать отражение в детях современного воспитания! Возвращался я сегодня из храма домой, и вот на пути встретились дети (трое ребят) лет по 9-10, которые начали смеяться надо мной и, следуя стороной от меня, кричать: «Мракобес, мракобес». Я спросил их: «Кто вас этому научил?» «Сами себя выучили», – ответили они и снова начали обзывать и смеяться.»[313]

«Вечером во время всенощной целая ватага ребят стреляла из луков по окнам храма. Разбили стекла и пробили одной женщине голову. Пришлось вызывать скорую помощь и милицию. Одного из участников «обстрела» поймали. Отвели в милицию. Но поможет ли это?»[314]

Те дети, которые все же решались ходить в храм подвергались массированному давлению. Показательны здесь следующие воспоминания того же митрополита Иоанна: «Видел мать Любы. Беседовал с ней. Она рассказала, что учительница обманным образом отвозила Любу в женскую больницу, где она целые сутки была на исследовании. Вероятно, хотели узнать ее девичью чистоту. Врачи дали справку положительную, т. е. что Люба в чистоте своей непогрешима. Что должна испытать девушка 14 лет!? Какой все-таки позор для воспитательницы, допустившей такие грязные мысли по отношению к своей ученице!»[315]

Художественная литература рисовала достаточно неприглядный образ священника. Это либо спившийся беспринципный старик, либо молодой человек, сам не понимающий зачем попал в Церковь, испортивший себе этим жизнь.

Так один из героев книги М. Алексеева «Хлеб имя существительное» (1961–1963) «попик … дряхленький, поддерживаемый под руку, он поет что-то, а закончив петь угощается, выпивает чарку. Через некоторое время голос его, и без того слабый и немощный  становится еле слышным, а потом и вовсе неразличимым. На синем сморщенном лице четко выделяется большой, красный, увлажнившийся от холода и великого усердия нос. На общую панихиду попа уже не хватает».[316]

Не могут вызвать сочувствия у читателя и священники – герои книги Г. Никифорова «Попадья» (1964). Один из них, отец Василий, говорит секретарю партийной организации: «Ведь я сам безбожник и людей от церкви отвадил. Я бы, по своему разумению, от сана отрекся, да ведь нужда заставляет».[317] Другой, отец Алексей, не поступил в консерваторию,  «не мог найти себе места в жизни. Беспечным шалопаем болтался по большому городу, прожигал жизнь вместе с такими же неудачниками. В пасхальную ночь случайно, ради обыкновенного любопытства, попал в церковь».[318]  Как он говорит, красота богослужения подвигла его к поступлению в семинарию и принятию сана. Однако он не встречает понимания у окружающих; женившийся на атеистке-комсомолке он в результате теряет семью и сам ломается как личность…

Не является примером для подражания и герой повести В. Тендрякова «Чудотворная» (1958) о. Дмитрий «старичок с дедовски мутноватыми глазками, сочными губами, любящий, верно, мягкую постель, хороший стол, представитель обреченного на вымирание, но не желающего вымирать племени. Этот батюшка не только хорошо уживается с советскими законами, он ладит и с современными взглядами на жизнь. Попробуй-ка его копнуть: он и за прогресс и за мир во всем мире, с первого же толчка готов, верно кричать «анафему» зарубежному капиталу».[319]

Нельзя сказать, что все обвинения в адрес духовенства были совсем уж беспочвенными. Так архиепископ Ивановский и Кинешемский Венедикт в 1953 году характеризовал одного священника следующим образом: «принят был мною в Ивановскую епархию 12 мая 1951 года из Горьковской епархии с характеристикой архиепископа Корнилия: «Любит выпить, имеет жену, не брезгует общением с другими женщинами. За время служения во вверенной мне епархии  с 12 мая 1951 года по 21 апреля 1953 года сменил шесть приходов, был под запрещением и, несмотря не все принятые с моей стороны меры, не исправил своего поведения, за что и был уволен с должности».[320] 

При этом совсем по-другому видели священников в это же время их духовные дети. (Конечно, необходимо отметить, что речь идет о других священниках). В книге «Отец Арсений», которую в те же годы издать было невозможно, духовные чада так описывают священника: «Духовных детей было много, и почти каждый приезжал два раза в год. Свою работу искусствоведа о. Арсений не забыл и посвящал ей свободное время, но практически этого времени не бывало. Он написал несколько статей, но не мог их опубликовать. Печататься не давали .… Вставал о. Арсений в шесть утра, ложился в двенадцать ночи. Молился беспрерывно, каждый день совершал богослужение, исповедовал и беседовал с приезжающими».[321] «Много людей живших с ним рядом, ушло из жизни, но они уходили уже не озлобленными и ожесточенными, а озаренными и освященными верой в Бога, и прошедшая мучительная жизнь не казалась им страшным кошмаром, а воспринималась ими как неизбежное испытание, как путь к Богу»[322].  

Совсем другим, но также очень светлым человеком, предстает нам в воспоминаниях знавших его людей, архимандрит Никодим (Васинский). «Он от Бога получил дар простоты. Со всеми обращался ласково, спокойно, все в этой местности его любили, и он никому не отказывал ни в чем. Всегда что-нибудь подарит, что-нибудь даст. Ни на кого у него  никогда ни зла не было, ни обиды. Прост был батюшка,  и вера его была проста. Как-то забрался к нему в храм вооруженный грабитель, хотел снять несколько икон, а о. Никодим, не дав вору опомниться, тут же крестил его. Тот пришел грабить, а стал крещенным, верующим».[323]

А вот как свидетельствуют о своем духовном отце, старце иеросхимонахе Серафиме Вырицком (1866–1949), его духовные дети: «Из уст в уста передавались в народе рассказы о вырицком старце, и спешили страждущие за благодатной помощью к отцу Серафиму. С любовью подавал он посетителям бесценные практические советы, исцелял духовные, а часто и телесные. порою старец делал это незаметно, под видом ласковой шутки. После посещения батюшки очень многие люди просто забывали, что их когда то мучили сильные головные боли, простуды, ревматизм, радикулит и другие болезни. Бывало благословит он кого-то словами: «Ну вот теперь и голова болеть не будет», и точно – человек с тех пор уже не помнил, что такое мигрень.[324]

Необходимо сказать об архимандрите Иоанне (Маслове) (1932–1991), о котором писали следующим образом: «Это был избранник Божий, от рождения наделенный многими благодатными дарами. Именно поэтому духовноопытные Глинские подвижники с  первых дней вступления его в обитель стали посылать к двадцати двухлетнему послушнику богомольцев за советом, а настоятель обители архимандрит Серафим (Амелин), который пользовался огромным духовным авторитетом, против обыкновения сразу благословлял его отвечать на многочисленные письма, поступавшие в обитель от тех, кто просил совета, духовного наставления и помощи. Сколько же человеческого горя, скорбей и недоумений, принял уже тогда в свое горящее любовью к Богу и людям сердце молодой послушник! Ответы его, наполненные благодатью Святого Духа всегда были душеспасительны».[325]

Епископ Ковровский Афанасий (1887–1962) исповедник веры, в настоящее время прославлен Русской Православной Церковью в лике святых, «каждого пришедшего встречал незлобием, добротой, участием и любовью. Он делился с каждым своим богатым жизненным опытом, раскрывал смысл Евангелия и жития святых, никто никогда не слышал от владыки ни слова ропота за свое тюремное прошлое. Духовные дети владыки вспоминают, как он был прост и внимателен в общении, как ценил самую малую услугу, за которою всегда старался благодарить».[326]

Нельзя не упомянуть и иеросхимонаха Сампсона (Сиверса). Его духовные чада так вспоминали о нем: «В 1979 году передал Батюшке письмо один старик. Он плакал, что овдовел, остался один, как жить дальше? Он тоже знал о Батюшке понаслышке. Батюшка ответил старику, и письмо стало для того утешением на всю жизнь. Он совершенно успокоился. Наставление Батюшки стало для него заповедью земной жизни.

Одна женщина рассказывала о своем впечатлении о Батюшке: «Впервые встретив Батюшку, я увидела какое-то сияние. В нем сочеталось все: и святость, и прозорливость, и величие, и благородство, и аскетика, и высшая любовь. От его взора не ускользал ни малейший грех, ни малейшая какая-либо страсть. И так быстро он входил в контакт с каждым человеком, что сразу отходили смущенность, неловкость, боязливость, и было такое чувство, что он давний друг. Во время беседы с ним являлись свобода общения, непринужденность, детская доверчивость, вера и полное понимание Батюшки. Само по себе выходило так, что ты ему всего себя раскрываешь, и на душе полный покой и легкость!»[327]

Реальное положение духовенства в период хрущевских гонений хорошо иллюстрируют следующие письма архиепископа Луки (Войно-Ясенецкого): «В 1959-м обстановка еще более накаляется. «По горло занят тяжелыми епархиальными делами и трудными отношениями с уполномоченным». «Епархиальные дела становятся все тяжелее, по местам доходит до открытых бунтов против моей архиерейской власти. Трудно мне переносить их в мои восемьдесят два с половиной года. Но уповаю на Божью помощь, продолжаю нести тяжкое бремя». «Приехал член Совета по делам Православной Церкви, для проверки заявлений на уполномоченного. Ничего хорошего не принес и этот его приезд. Мне стало понятно: жалобы  мои дадут мало результатов».

Письма 1960 года уже подлинный сигнал бедствия тонущего корабля. «Церковные дела мучительны. Наш уполномоченный злой враг Церкви Христовой, все больше и больше присваивает себе мои архиерейские права и вмешивается во внутрицерковные дела. Он вконец измучил меня». «Более двух месяцев пришлось мне воевать с исключительно дурным священником… Бунт против архиерейской власти , длящийся уже около года и поощряемый уполномоченным». «Общее положение церковных дел становится невыносимым»[328].

Ужесточился контроль за совершением треб духовенством. Характерно следующее «обязательство», находящееся в личном деле одного из священнослужителей датированное 24.06.1957 года: Я, протоиерей Благовещенский Константин, даю обязательство не вторгаться в дальнейшем за пределы своего прихода и не совершать групповых требоисправлений в неуказанных местах».[329] Отказ от подписи этого документа мог повлечь за собой снятие его с регистрации у уполномоченного.

Епископ Ковровский Афанасий (Сахаров) с большой скорбью говорил о закрытых церквях. «Великолепные храмы, построенные нашими предками, предназначенные для богослужения, стоят безмолвные, с осыпающимися стенами, с потемневшими куполами….  Когда-то здесь горели огни, толпились люди, стены оглашались пением, возносились молитвы. Вспомнишь – и плакать хочется…. Но, благодарение Богу, что они еще целы. Пусть крестами своими освящают и осеняют землю нашу»[330].

Говоря о духовенстве периода хрущевских гонений, нельзя не обратить внимание на то, что к концу 60-х почти все правящие епископы принадлежали к поколению людей, выросших и получивших образование при советском режиме. Аналогичный процесс происходил и в среде приходского духовенства.[331]

Известный московский священник второй половины ХХ века протоиерей Всеволод Шпиллер отмечал, что они понимают Церковь совершенно иначе, чем традиционно верующие. У них в детстве… окружение было активно нерелигиозным и часть антирелигиозным….  Вдруг они увидели Церковь в ее правде и красоте и присоединились к ней. Не употребляя самого этого слова, отец Всеволод утверждает, что они внутренне настолько смирились с секулярным тоталитаризмом, что просто не могут представить себе терпимое общество, с двумя типами законов: секулярным и церковным. Тот факт, что Церковь в Советском Союзе не имела статуса юридического лица, казался совершенно нормальным студентам 40-х гг., т. е. тому поколению, которое родилось  и выросло при Сталине. Соответственно они не воспринимали и Церковь как общественный институт. Они воспринимали ее в очень узком смысле как «Собрание верующих», что полностью исключает юридический контекст.

Шпиллер дальше ссылается на конкретных епископов нового поколения, имеющих тот же менталитет, и полагает, что следствием этого будет в дальнейшем полное подчинение гражданским властям – их требованиям, законам и порядку – не просто из страха, но по убеждению, что в государстве может быть только одна власть и один закон.[332]

Формированию нового менталитета способствовало и то, что некоторые из архиереев вступили на путь церковного служения после очень продолжительного периода светской работы. Например, епископ Арсений (Крылов), в 1945–1950 гг. управляющий Калининской епархией до 65 лет работал в различных учреждениях экономически-юридического профиля (ревизором, инспектором, юрисконсультом). Епископ Исаия (Ковалев), в 1954–1960 гг. управляющий Ярославской епархией, до 63 лет работал на речном транспорте. Митрополит Серафим (Никитин), в 1971 году Крутицкий и Коломенский, до 46 лет трудился на светской работе. Архиепископ Никон (Фомичев) до 35 лет работал на инженерных должностях.[333]

Естественно, что когда уже зрелый человек или тем более пенсионер, сформировавшийся в условиях работы в советском учреждении, приступает к руководству фактически новым для него делом, это не может не откладывать определенный отпечаток на его деятельность. При этом,  чем более молодым он принял священный сан, тем более активную церковную позицию занимал (например, архиепископ Никон (Фомичев)). Для пенсионера стать священнослужителем в этот период ничем не грозило, они, как считалось, уже отдали свой долг обществу и могли позволить себе своего рода «хобби». А вот достаточно молодой человек с высшим образованием, отказывающийся от светской карьеры ради служения Церкви, бросал своего рода вызов советскому государству и поэтому должен был иметь глубокую убежденность в правильности своего выбора.

Вскоре после падения Хрущева советские профессиональные атеисты начали осторожную переоценку пяти лет преследований. По общему мнению, суровые преследования не оправдались: гражданская и политическая лояльность многих верующих была подорвана этими мерами. Лишившись зарегистрированных церквей, верующие уходили в подполье. А тайная, неконтролируемая религиозная жизнь, по общему признанию, представляла для советской власти большую угрозу, чем легальная (а значит – контролируемая) Церковь. Более того, преследование верующих и их страдания привлекали к ним «нездоровые» симпатии со стороны тех, кто иначе остался бы вне религиозной сферы. Также и огромные усилия по вербовке на сторону атеизма ренегатов-священников принесли неожиданные плоды: верующие были убеждены, что эти изменники служили Церкви за деньги, а теперь будут по тем же причинам служить атеизму, так что чем большее их число покинет Церковь, тем для нее лучше. В целом же с падением Н.С. Хрущева кампания преследования Церкви прекратилась, хотя очень немногие из закрытых церквей были тогда открыты вновь; их открытие и восстановление началось лишь после 1987 года.[334]

1.) Итак, общественная реакция на антицерковную политику Н.С. Хрущева, как мы видим, была достаточно слабой, так как большинство интеллигенции относились к проблемам Церкви, как к посторонним для себя проблемам. Церковные диссиденты, публикующие свои статьи с обличением советской государственной системы  в самиздате и за рубежом, не встречают поддержки внутри самой Церкви. Их деятельность нарушает и без того хрупкий баланс государственно-церковных отношений. И поэтому они встречают внутри Церкви такое же неприятие, как и со стороны государственных органов. Партийно-государственная машина лишила свободы совести все общество – не только верующих, но и атеистов. Не случайно на заре перестройки многие прежние диссиденты, ничего не знающие о жизни Церкви и впоследствии ее враги, активно занимались поддержкой Церкви.

2) При этом в целом советское общество в этот период поддерживает государственную  антицерковную политику. Этому способствует и советская культура, в частности, советская литература, рисующая достаточно неприглядный образ верующих, а также система образования.

3) Меняется состав духовенства – к концу 60-х большинство священнослужителей люди, выросшие и получившие образование при Советском режиме. Как следствие этого меняется и менталитет духовенства, советские реалии начинают восприниматься им как должное. При реально существующих недостатках в среде священнослужителей продолжает оставаться много искренне верующих людей, благодаря которым попытки уничтожения Православия в России оказываются неудачными.

 

*  *  *

Давая общую оценку антицерковной политике Н.С. Хрущева необходимо отметить, что она является совершенно особым периодом как для церковно-государственных отношений, так и для внутрицерковной жизни России ХХ века. Была сделана попытка создания такой модели, при которой Церковь должна была самоликвидироваться без проведения явных кровавых гонений. При этом использовались как репрессивный аппарат Советского государства, так и открытое давление на Церковь.

Издавая специальные постановления по данному вопросу, государственно-партийный аппарат заставлял и Церковь принимать соответствующие решения для того, чтобы создавалась иллюзия того, что Церковь сама поддерживает проводимую советскими властями политику.

Показательно в этой связи, что постановления Совета Министров СССР от 16 января 1961 года «Об изменения контроля за деятельностью церкви» в той части, где говорилось о необходимости коренной перестройки церковного управления, отстранение духовенства от административных, финансово-хозяйственных дел в религиозных объединениях было фактически продублировано 18 апреля 1961 года Священным Синодом, а 18 июля 1961 года Архиерейским Собором Русской Православной Церкви.

Церковно-общественные отношения этого периода представляются в целом еще не оформившимися. Однако тот конфликт, который уже в то время наметился между официальными представителями Церкви и диссиденствующей интеллигенцией стал фундаментом для того конфликта, который набрал свою силу ко времени перестройки и оказал определенное влияние на Российское религиозное законодательство 1990 года, которое по сути будучи обращенным к отдельной личности, фактически отвергало внутренние церковные установления.

Сравнивая период 1958–1964 гг. с периодом 1943–1958 гг., можно отметить его большую цельность, что, впрочем, неудивительно, учитывая, что хронологически он в два с половиной раза меньше. В 1943–1958 гг. отмечались колебания в государственной религиозной политике, и, хотя многие исследователи характеризуют их, как относительно «благоприятное» для Церкви в СССР время,  в эти годы имели место и достаточно частые случаи закрытия храмов и репрессии против духовенства и прихожан. Однако, в целом в этот период государство не препятствовало развитию Русской Православной Церкви, антицерковные акции носили скорее локальный характер. А вот в 1958–1964 гг. была сделана попытка тотального уничтожения Церкви на территории Советского Союза, причем, по-возможности, руками самой Церкви, закончившаяся неудачей.

В целом можно отметить, что попытки Н.С. Хрущева уничтожить Русскую Церковь оказались не имевшими достаточной поддержки у партийно-государственного аппарата, не получили полной общественной поддержки. Об этом ярко свидетельствует резкий спад антицерковных акций сразу после его отставки.

Однако некоторые последствия этих гонений, в частности последствия реформы приходского управления, оказались достаточно жизнеспособными и продолжали оказывать существенное влияние на внутрицерковную жизнь вплоть до 1988 года.

 


IV ГЛАВА

Отражение атеистической политики советского государства на внутрицерковной жизни и реакция советского общества на государственный атеизм в 1964-1990 гг.

 

 

§1 Влияние государственного атеизма на внутрицерковную жизнь 1964-1988 гг.

 

На фоне антицерковной реформы приходского управления и массового закрытия храмов, власти дали разрешение Русской Православной Церкви (и некоторым другим конфессиям в СССР) на установление экуменических контактов с целью закамуфлировать преследование религии. В 1961 году РПЦ ходатайствовала о принятии ее во Всемирный Совет Церквей (ВСЦ) – это ходатайство сразу же было удовлетворено. Отвлекающий маневр удался: ВСЦ и весь мир ликовали – Церкви в СССР свободны. Церковные деятели Московской Патриархии должны были представлять своим западным собеседникам церковную жизнь в СССР, как нормальную и свободную и опровергать любой намек на репрессии против верующих, как клевету[335]. Ради сохранения Православной Церкви в России во время гонений, ее иерархии, приходилось порой идти  с властью на подобные компромиссы.

За 1961–1964 годы в СССР было осуждено по религиозным мотивам 1234 человека. Многие из них были осуждены на лагеря, в поселения, ссылки. Нередко при ведении таких дел допускалось нарушение законности. Не случайно сразу после отставки Н.С. Хрущева, в октябре 1964 года, в Верховном Суде СССР прошло под председательством А.Ф. Горкина специальное совещание по вопросам нарушения социалистической законности в отношении верующих. А в январе 1965 года Президиум Верховного Совета СССР принял Постановление «О некоторых фактах нарушения социалистической законности в отношении верующих», в соответствии с которым была проведена работа по дополнительному изучению дел и были отменены многие судебные решения[336]. Председатель Совета по делам религиозных культов А. Пузин 21 ноября 1964 года уже с негодованием писал в ЦК КПСС, что за последние три с половиной года к уголовной ответственности привлекли более 700 верующих и, кроме того, многих сослали по Указу Президиума Верховного Совета РСФСР о тунеядцах. Он подчеркивал, что как тунеядцев судят стариков, получающих пенсию, рабочих и колхозников, добросовестно работающих на предприятиях и в колхозах[337]. Много осужденных верующих было реабилитировано, возвращено в места прежнего проживания.

Корректировка Закона, предпринятая в 1975 году, была связана со слиянием двух Советов в единый Совет по делам религий при Совете Министров СССР, а также в связи с приданием религиозным организациям некоторой экономической свободы.

Не дав формально прав юридического лица, законодатели исключили из текста Закона упоминание об отсутствии у Церкви прав юридического лица, но при этом специально оговорили право религиозным объединениям совершать хозяйственные акты, свойственные юридическим лицам.

Особым внешне  малозаметным изменением, но весьма существенным для бытия Церкви, было упразднение статьи, запрещающей центральным церковным органам пользоваться средствами религиозных объединений и вести собственную хозяйственную жизнь. С этим изменением связано также и упразднение запрета сборов с религиозных объединений и отдельных верующих в пользу иных религиозных объединений

Тем не менее, человеконенавистническая статья 17, запрещающая, например, «оказывать материальную поддержку своим членам», оставалась действовать вплоть до 1990 года.

Сохранялась также и статья 31, устанавливающая порядок равнодоступности всем гражданам подписания договора о пользовании культовым помещением. Именно эта статья позволяла вытеснять православные общины из храмов разбойными действиями раскольнических групп. Не будь данной юридической возможности – вторгаться в общинную жизнь иным гражданам, вряд ли возможно было бы отторжение Церквей и монастырей от православных общин греко-католиками и раскольниками всех мастей[338].

Но притеснение верующих не прекращалось. Церковное руководство, как в центре, так и на местах, было практически беспомощно перед произволом властных советских государственных органов. Очень сложно было, например, совершить крещение взрослого человека и даже причастить младенца. О том, какие препятствия вставали при решении этих вопросов в Ивановской епархии, можно увидеть из приводимых ниже циркуляров управляющего Ивановской епархией митрополита Антония (Кротевича) от 10 сентября 1965 года и 14 сентября 1965 года.

«В тех случаях, когда с просьбой о крещении обращаются совершеннолетние и взрослые, священнику надлежит удостовериться в том, что желание креститься у них несомненно и твердо. Их необходимо должным образом подготовить к таинству крещения. Только в этом случае надлежит обратиться ко мне, с просьбой благословить на совершение таинства крещения»[339].

«В то время как родители детей отсутствуют, находятся на работе, бабки приносят детей в церковь для причащения, иногда против желания родителей. Родители выражают недовольство, так как причащение детей совершается против их желания. В таких случаях священникам не следует поступать против воли родителей»[340].

Если первый циркуляр можно обосновать древнехристианскими традициями, которые действительно предписывали взрослым людям прежде, чем принять Таинство крещения, пройти через продолжительную катехизацию, то второй циркуляр является лишь следствием гонений на Церковь от безбожной власти, не имеющим под собой никаких догматических или канонических подкреплений в церковной традиции.

Здесь можно привести еще и следующее воспоминание митрополита Иоанна (Снычева): «Архиерей Иероним издал циркуляр по епархии о том, чтобы дети, начиная с 2-х и до 16-и лет, не ходили в церковь ни сами по себе, ни даже с родителями. Крестить могут только годовалого ребенка. У входа в храм сделана специальная узенькая калиточка и через нее фильтруют верующих – взрослых пропускают, а детей нет. И все это устраивают сами же верующие во главе с архиереем... На что все это похоже?! На варварство. Бедные дети, что они должны испытывать от такого архиерея! Да за такое дело самого архиерея следует отлучить от Церкви и не пускать в храм. Да, скорбные дни переживает Русская  Церковь. Сами епископы разрушают ее устои, терзают, бедную, и всячески издеваются»[341].

Над совершением треб был введен жесткий контроль со стороны государства. Все они заносились в специальные книги с указанием фамилий, паспортных данных, адресов участников. В некоторых местах советскими органами власти велся даже учет количества людей, посещавших храмы[342]. Для крещения ребенка требовалось присутствие обоих родителей, а кое-где и письменное заявление, выдавались квитанции. Эта акция преследовала сразу несколько целей. Резко усилился налоговый контроль. Деньги за требы стали поступать исполнительным органам, которые сдавали «излишки» в фонд мира. Информация об участии в церковных обрядах нередко передавалась официальным советским органам и могла служить причиной преследований по месту работы или учебы[343].

Правда, через некоторое время давление на желающих принять Таинство крещения или отпеть умерших родственников несколько снизилось, но и тогда продолжало оставаться достаточно сильным. Контроль над исполнением треб со стороны властных советских структур и последующая соответствующая проработка обращавшихся с просьбами об их совершении приводила к тому, что далеко не все, желавшие креститься или венчаться, решались на это. Очень мало было взрослых людей, решившихся креститься; большинство крещений было младенцев. Например, во Владимирской области в 1978 году из 10198 крестившихся совершеннолетних было только 242, а в 1974 году из 10198 лишь 74[344].

Архиепископ Феодосий отмечал, что крещений могло бы быть гораздо больше, если бы горсоветы и райисполкомы не проверяли систематически так называемые «книги записи обрядов», в которых церковные советы были обязаны записывать имена, фамилии, адреса родителей крещаемых младенцев, номера и прочие данные паспорта. В этих же книгах родители должны были собственноручно расписываться. Проверка книг сельских церквей производилась несколько раз в год. Городские же церкви должны были предоставлять свои книги в горсовет каждый месяц, причем они задерживались в горсовете на несколько дней[345].

В Ивановской области еще одно затруднение состояло в том, что для того, чтобы крестить ребенка, необходимо было согласие обоих родителей. А нередки были случаи, когда мать желала крестить ребенка, а отец нет, и наоборот. Большие трагедии для матерей, желающих крестить своих детей, возникали в том случае, когда мужья оставляли своих жен и детей, не расторгнув официально брака, и находились в безвестном отсутствии, обзаведясь новыми семьями. Имели место случаи, когда мужья, оставляли своих жен и, оформив развод, жили с другими в той же местности, совершенно не интересуясь детьми от первого брака, а между тем не желали дать согласие на крещение этих детей. И даже в таких случаях церковные советы были вынуждены отказывать матерям в крещении их младенцев. В то же время, в некоторых других областях не существовало таких строгих и непреклонных правил для крещения детей, отцы которых отсутствовали или порвали общение с ними[346].

Количество крещений младенцев в этот период было неравномерным даже в рамках одной и той же области. Например, в 1978 году в Рязанской области в Скопинском районе было крещено 68,1 % от числа родившихся детей, в Спасском 76,2 %, в Рязанском 49,6 %, в Михайловском 48,6 %.[347]

Старший инспектор Совета по делам религий Дегтярев Ю.М. по результатам поездки в Калужскую область отмечал ряд упущений в контроле за соблюдением законодательства о культах. Отдельные должностные лица пытались запретить крещение детей жителям других областей. В г. Обнинске неправомерно проводилась воспитательная работа с гражданами, совершившими обряд крещения своих детей. В нарушение закона от родителей требовали заявление о согласии на крещение детей.